Чтение онлайн

Нина смотрит на Кюльпе. Надеется на улыбку узнавания.

– Нет?

Кюльпе неуверенно мотает головой.

– Если бы поэзии учили в вечерней школе, то это стихотворение проходили бы на первом уроке. НА ПЕРВОМ УРОКЕ, КЮЛЬПЕ! Ты искала цветок, а нашла плод; ты искала родник, а нашла море; ты искал женщину, а нашел душу – ты разочарован.

По Нининой страстности Кюльпе понимает, что это какой-то важный для нее текст. Он с энтузиазмом кивает и на пробу поднимает вверх большой палец, хоть у него и связаны руки.

– Это кто написал?

Кюльпе не в курсе, Нина снова его бьет, он снова шумит:

– Не надо! Перестаньте!

– Эдит?..

– Пиаф?

– Кретин! – Она безнадежно бьет его книгой. – Это Эдит Сёдергрен!.. Ну хорошо.

Нина берет кусочек яблока. Встает и принимается ходить по комнате. Раскуривает еще одну сигарету Бьёрна Хансена, но вдруг резко поворачивает, идет к Кюльпе и садится на него верхом.

– Мы существуем мечтой, – чеканит она, вдруг перейдя на диалект, – что чудо произойдет, непременно произойдет: что время откроется нам, сердца откроются нам, двери откроются нам, горы откроются нам, что родники заструятся, что мечта откроется нам… [6] МЕЧТА ОТКРОЕТСЯ НАМ, КЮЛЬПЕ, и однажды утром мы заскользим на волнах, о которых не знали.

В последнем предложении она подчеркивает каждое слово, отбивая такт сигаретой возле его лица. Однажды-утром-мы-заскользим-на-волнах-о-которых-не-знали. Кюльпе инстинктивно моргает каждый раз, как сигарета оказывается около его лица.

– Кто это написал? – спрашивает она.

– Я не знаю, – отвечает Кюльпе. – Может, хватит? Я не знаю, кто это написал, и мне пофиг.

Нина опять бьет его книгой.

– О!

– Кто?

– Говорю, не знаю.

– Это не ответ.

Нина заносит над ним книгу, изготовившись для нового удара.

– О’кей, ладно. Этот писатель написал еще… что-то типа… «Ледяной замок»? [7] Или «Люди льда»? [8]

– Я просто не могу понять, как они позволяют тебе писать рецензии на что бы то ни было. Видимо, у главного редактора умственная отсталость. А это: «Абрикосовые деревья есть, абрикосовые деревья есть, папоротники есть»?

Кюльпе мотает головой.

– Бог мой, – говорит Нина, – какое глобальное незнание. Ты не слышал имени Ингер Кристенсен. Какая пугающая пустота. Не могу себе представить, каково это – быть тобой.

Она долго разглядывает его. Смотрит ему прямо в глаза, как только поэты не боятся смотреть.

– Возможно, тебе вот это больше понравится, – говорит она. – Черное молоко рассвета мы пьем тебя ночью мы пьем тебя в полдень и утром мы пьем вечерами пьем и пьем в том доме живет господин о твои золотые волосы Маргарита пепельные твои Суламифь он играет со змеями пишет он требует слаще играйте мне смерть Смерть это немецкий учитель он требует темней ударяйте по струнам потом вы подыметесь в небо как дым там в облаках вам найдется могила… [9]

– Мы не могли бы уже закончить?

– То есть и о Целане ты тоже не слыхивал?

– Нет.

– Это катастрофа, Кюльпе. Особенно для такого энтузиаста массовых убийств, как ты. Меня возмущает не то, что ты ноль с палочкой, таких пруд пруди, но твоя уверенность, что с багажом в десяток вьюношеских книжек ты вправе судить-рядить о вещах, вообще тебе неизвестных.

– Вы осознаете, что ваши действия противоправны? Связывать меня, бить по голове? Это карается по закону, вы это понимаете?

– Пауль Целан – фигура центральная. Единицы способны, как он, выразить в слове гротескное вплоть до невозможного и безнадежность, как ее чувствовали люди после Второй мировой. Ты не можешь говорить о литературе, если не читал Целана.

– Да ладно.

– Что ты собираешься делать с этим?

– Я могу взять его книги в библиотеке?

– Звучит неплохо. Но есть идея и получше – ты перестаешь писать о книгах, в которых ничего не смыслишь.

– У меня, кстати, не было желания писать о вашей книге.

– Не было?

– Заболела девушка, которая ведет поэзию, и редактор спросил, не хочу ли я попробовать.

– И тебе показалось глупым отказаться?

– Ну да.

– А заодно тебе захотелось выпендриться?

– Отчасти.

– Это я могу понять, это очень по-человечески. Тем более меня ты счел легкой добычей.

– Об этом я как-то не думал.

– Еще как думал! Ты был уверен, что все сойдет тебе с рук безнаказанно, а приятели будут считать тебя крутым, раз ты вышел за флажки. Вот какой у тебя был расчет. Ты и теперь считаешь меня легкой добычей?

– Нет.

– Ты раскаиваешься?

– Да.

– А вот и не раскаиваешься. Ты просто хочешь, чтобы наша встреча окончилась. Но нет пока. И заруби себе на носу: отныне я буду следить за всеми твоими публикациями, за всеми без исключения. И трюки с псевдонимами тебе не помогут, деверь моего бывшего работает в Госучете. И если я хоть раз увижу, что ты высказываешься о поэзии, я приду и прижму тебя к ногтю. Я не шучу. И тогда я не ограничусь тем, чтобы вбить тебе в рот яблоко. Ты плохо представляешь себе, на что я способна.

Кюльпе косится на фруктовый ножичек. Нина берет его и кидает через плечо, он втыкается в стену над кроватью Кюльпе. Это выходит случайно. Нина сроду не кидала ножичков. Но сейчас бросок не только оказался красив, но и породил движуху. Кюльпе сучит ногами, вырывается, наконец, начинает орать.

– На помощь! – кричит он. – Помогите! Спасите!

Нина хватает коммунистические злодеяния и трижды сильно бьет его в висок. Кюльпе замолкает. Нина слышит шаги Жанет в коридоре.

– Все в порядке? – Сквозь дверь голос звучит глухо.