Чтение онлайн

Тяжелый вздох сорвался с губ. И почему информацию из всех приходилось цедить буквально по капле? Сначала распорядитель, теперь вот Антистий.

– Слушай, ну я же вижу, что ты что-то хочешь сказать. Давай, выкладывай.

– Да если бы я знал, как это сказать, - Антистий усмехнулся и посмотрел Гаю в глаза.

– Словами. Через рот, - невозмутимо отозвался Гай.

Антистий прыснул:

– Нет, ну это точно ты.

– А что, были какие-то сомнения? – Гай вздернул бровь в притворном удивлении.

Реакция Антистия, однако, оказалась неожиданно серьезной:

– Ну как бы тебе сказать… - он растерянно почесал шею, - Понимаешь, четыре года назад я осматривал… ну… те… того человека, которого похоронили вместо тебя.

Гай сразу же понял, куда он клонит.

– И? – стараясь не выдавать беспокойства, спросил он.

– Ну… - Антистий замер и с шумом втянул воздух, - В общем… Гай Юлий, я помню все как будто это было вчера. И… Это был ты.

Повисла гробовая тишина. Попытки совладать с волнением полностью провалились – и Гаю понадобилось какое-то время, чтобы взять себя в руки.

– Ч-что? – было единственным словом, которое он смог выдавить из себя.

– То! – голос всегда умиротворенного Антистия неожиданно сорвался на крик, - Это был ты. Аид меня забери, если это не так! Даже раны были там же, где у тебя сейчас шрамы. Что вообще здесь происходит, Цезарь?!

Если бы он только знал…

Странности накапливались с колоссальной скоростью – и игнорировать их больше не было никакой возможности, как бы ему ни не хотелось обратного.

Мертвый Лепид. Живая Атия. Принявший титул Августа раньше срока Октавий. Живые Децим и Марк Бруты.

Мертвый он сам.

Никакого рационального объяснения. Ни единой зацепки для возможного рационального объяснения.

– Я... – теперь пришла очередь Гая запинаться после каждого слова, - Я не знаю. Я думал, Антоний просто подсунул всем труп какого-то похожего мужчины.

– Исключено, - отрезал Антистий, - Раны на теле были прижизненными.

– С него станется сделать так, чтобы были, - мрачно усмехнулся Гай, - Ты же его знаешь.

– Ну да, - на короткое мгновение на губах Антистия появилась улыбка, но затем он снова стал предельно серьезным, - Но это ничего не меняет. Это был ты.

– Я не знаю… - Гай обхватил голову руками и повалился на ближайшее кресло, - Может, тебя просто подводит память? Сам посуди, я же тут. Живой и теплый.

– Да вижу я, вижу, - в голосе Антистия звучало легкое раздражение, - Это-то и странно.

Был только один способ проверить слова Антистия. Он проводил осмотр тела официально, а значит – в архиве должен был сохраниться протокол.

Единственная зацепка.

Единственный шанс определить, кто сошел с ума – он, Антистий, или весь мир вокруг.

[1] Рыбный соус со специфическим запахом.

[2] В данном случае политические кружки по интересам, которые в 60ых-40ых часто служили прикрытием банд. Частично распущены после смерти Клодия и ссылки Милона в 50ых, запрещены Цезарем в его диктатуру.

[3] Официальная формулировка закона Педия (по сути – закон о проскрипциях). В любых других случаях, кроме законов, по которым проводились проскрипции, формулировка означает изгнание (и автоматически следующее за ним лишение гражданских прав, должностей, имущества, etc. etc.).

[4] (лат.) Patres patriae. Один из вариантов наименования сенаторов.

[5] Пользуясь общим шоковым состоянием Кальпурнии, Антоний вымутил у нее все средства Цезаря уже вечером после его убийства, и ничего никому не вернул.

[6] До избрания на должность великого понтифика в 63ем году Цезарь жил на Субурре. Судя по косвенным признакам, с деньгами у него тоже было не все радужно.

[7] Богиня смерти и всего сопутствующего.

[8] Весталки обязаны быть девственницами. Если вдруг весталку поймают с каким-то мужчиной – конец и ей и ее любовнику. В текущий момент все уже не так строго, как было раньше, но подозрения все равно штука неприятная и больно бьет по репутации. Ну и при желании, конечно, можно все вывернуть в сторону казни для обоих.

[9] Девочек-весталок из семьи забирает великий понтифик.

Ничего больше не имело никакого смысла.

Солнечный свет едва пробивался из-за закрытых ставен. Отдаленные звуки напоминали о том, что где-то там, за толстыми стенами, у кого-то продолжается жизнь. У кого-то – но не у нее. Где-то там – но не в ее темной спальне.

Сил пошевелиться не было. Мир казался пустым и нереальным. Словно все за пределами этой небольшой комнаты было не более, чем тенями на стене.

Атия не хотела никого видеть. Ни Луция, что настырно и назойливо пытался ее расшевелить каждый раз, когда возвращался домой, провоцируя только чувство щемящей боли где-то в груди. Ни рабов, которые выглядели слишком живыми, слишком нормальными, так, словно мир не перевернулся с ног на голову по одному-единственному щелчку пальцев.

Она не хотела видеть даже Октавию – свою единственную дочь. Только заслышав о случившемся, та бросила все и примчалась в Город вместе с мужем – а Атия не могла ее даже видеть. На словах она скорбела о брате не меньше Атии, но в ее глазах читалось облегчение, от которого становилось совсем невыносимо.

Но хуже всего было, когда приходил Цезарь. Постепенно затягивающиеся ссадины и желтеющие синяки на его лице и руках служили немым напоминанием о том, о чем она не хотела бы знать никогда – и вызывали жгучее, невыносимое чувство в груди.

Не стоило им с Луцием лезть в дом к сыну.

Не знай она всей правды, не видь того, что увидела, было бы намного легче. Можно было бы злиться на того человека, который занес меч. Ненавидеть его. Винить во всем. Придумать тысячи объяснений случившемуся с Цезарем. Выплеснуть боль хоть куда-то.