Чтение онлайн

Когда приятели огибали трактирчик Фрумкина, над дверьми которого провозглашала вывеска: - Вина русские и заграничные, - Налогов многозначительно подтолкнул Азбукина:

– А не зайти ли предварительно сюда? Только что получил премиальные.

– Нет, что ты, нет уж, едва ли не шарахнулся от него Азбукин.
– Я тогда уж лучше домой пойду.

– Я пошутил, - рассмеялся Налогов.
– А ты, брат, попрежнему скромник, - насчет трактиров ни-ни.

Азбукин, точно, никогда не любил трактиров. Не то, чтобы он не выпивал. Нет, он выпивал, выпивал один и за дружеской беседой в маленькой компании, не отказывался. Он помнил, что сам Сократ любил такие дружеские пирушки. Но трактир! Там много посторонних людей, много шуму, ссорятся пьяные, а шкрабья душа Азбукина была нежна и впечатлительна, как вечерняя звезда. Бог с ними уж, с трактирами-то, решил он раз-навсегда.

– Парикмахеришкой Фрумкин-то, помнишь, был?
– указывая на вывеску, говорил Налогов, - небось и ты у него стригся.

– Нет, - сумрачно ответил Азбукин.
– Меня тетка стрижет. Только, говорит, лишние расходы на этих парикмахеров.

– Тек, тек, - осудил Налогов.

Во дворе Налогова, когда туда вошли приятели, у самого крыльца, очевидно, ожидая корма, стояла корова. Налогов провел рукой по ее широкому лбу и любовно почмокал:

– Маша! Ма-а-шенька!

Шкраб, желая оказать внимание хозяину, тоже попробовал погладить Машу. Но оттого-ли, что корове не понравился шкрабий запах, - Азбукин часто спал не раздеваясь, - или еще почему-либо, животное резко закрутило головой, и несчастный шкраб легко почувствовал коровьи рога в кармане.

– Пошла прочь!
– замахал на корову портфелем Налогов и с участием спросил: - Не ушибла-ли тебя эта дрянь? Ну, а за карман не беспокойся, Соня зашьет!

– Ничего, тетка зашьет, - сказал Азбукин и тут же в уме запнулся: дома ниток нет.

Так как супруги Налогова не было дома, - она служила машинисткой в комхозе и не вернулась еще со службы, - Налогов сам быстро соорудил закуску. Появилась селедка, аппетитно переложенная калачиками лука, и кусок ветчины.

– Сначала я тебя деликатесами, - сказал Налогов, наливая рюмку и подвигая ее Азбукину. Азбукин выпил.

– Каково? а?

– Виноградное?
– ответил Азбукин вопросом, выражавшим почтение к напитку.

– Изюмное!
– торжествующе произнес Налогов.
– В Клюквине работают, да как отлично! 50 лимонов бутылка! А теперь, - тут Налогов взял маленькую рюмочку и осторожно нацедил в нее из другой бутылки.

Азбукин выпил.

– Ну, а это?

Азбукин, вместо ответа, только смотрел на приятеля вопрошающими глазами: в винах он мало понимал.

– Ликер! Наш самодельный клюквенный ликер, - умильно поглаживая бутылку, пояснил Налогов.
– 70 лимонов бутылочка-то! Вот, говорят, не изобретатели мы. Да мы, брат Степа, всех Эдиссонов за пояс заткнем.

– Да это не мы, - возразил Азбукин.
– В Клюквине-то евреи.

– Положим, - не нашелся, что возразить Налогов и налил Азбукину рюмку светлой, непахнущей жидкости.

Когда Азбукин выпил, у него сильно обожгло горло и слезы навернулись на глаза.

– Что это у тебя, - спросил он уже сам, поскорее закусывая селедкой.

– На сей раз - мы, мы, - восторженно промычал Налогов.
– Самодельный спирт! Семьдесят градусов. Без запаху. Из пшеничной муки. Знакомый мельник уступил.

Азбукин проглотил еще несколько рюмок самодельного спирта, надеясь, что светлая, обжигающая горло, жидкость сожжет и скверное его настроение.

– Как же ты живешь?
– дружески спросил Налогов, наливая ему последнюю рюмку и отодвигая бутылку: с остатками светлой жидкости у него были связаны еще кое-какие расчеты.

– Живу. По-прежнему.

– Сколько жалованья?
– в корень взглянул Налогов.

– 160 миллионов на бумаге, а на деле ничего. Дадут, а когда дадут? Говорят, ячменем предлагают.

– Скверно.

– Что и толковать, скверно, - возбудился вдруг Азбукин.
– В доме ничего нет, кроме картошки, да и обносился как! Тетка поедом ест. Говорит: вон другие-то как живут. И верно, брат: раньше, если и голодали, так все.

Налогов приумолк. От природы он был наделен добрым сердцем, а в словах Азбукина звучала неприкрашенная тяжелая нужда.

– Придумали, придумали!
– закричал он через секунду.
– Ты поешь? Да, помню, ты поешь. Еще баритоном.

– Тенором, - поправил Азбукин.

– Пусть тенором. Так вот, видишь-ли... Я теперь член церковного совета, чуть-чуть не церковный староста. У нас хорик есть. По праздникам-то тово... поет. Хочешь в хор поступить? Платим.

– Да ведь хор-то поет в церкви, - осторожно возразил Азбукин, - а я, школьный работник. Неудобно.

– Это ничего, - весело вынесся навстречу Налогов, - у нас не просто церковь, а живая и даже древнеапостольская. У нас о. Сергей такую проповедь вчера закатил, что и на митинге не услышишь.

– Все-таки церковь...
– кратко и грустно возразил Азбукин.

– Да, понимаешь-ли, платят в хоре-то.

– Сколько же?
– с некоторым любопытством спросил Азбукин.

– 20 фунтов хлеба человеку в месяц.

– Мало. Пойдешь к вам за полпуда петь, а той порой из школы выгонят. У нас антирелигиозная пропаганда.

Это возражение немного обезкуражило Налогова. Он снова приумолк. Приумолк и Азбукин.

– У нас, брат, переподготовка, - нарушил молчание Азбукин.

– А это что за штука, - суховато, даже с некоторой обидой в голосе, спросил Налогов.

– А это, брат, есть такая книга - Меймана, - по педагогике. Что твоя библия. Так вот всего таких 30 книг надо перечитать.

– Значит, сверхурочные занятия, - совсем уж позабыв обиду и радуясь за товарища, потряс десницей Налогов.
– За это заплатят, обязательно заплатят. И в хор не надо поступать. А сколько времени, приблизительно, в день придется сидеть над книгами?

– Да целый день, - недовольно буркнул Азбукин, не понимая веселого настроения своего приятеля.

– Ну, такие занятия - преддверие большого жалованья. То-то у нас в уфинотделе упорно ходят слухи: скоро шкрабам будет хорошо, шкрабы будут самые первые люди, шкрабов приравняют к категории рабочих, получающих наиболее высокую заработную плату. Поздравляю тебя, Степа. Ты, брат, не хуже нас, уфинотдельцев, будешь жить. На что тебе картошка? Плюнь ты на нее. Без жареного и за стол не садись.