Переписка
Шрифт:
Из всех сил примись за свое горло. С горлом можно сделать все, при настойчивости. Это я определенно знаю.
Где ты проводишь лето? Вообще напиши мне что-ниб.
Не принимай моего молчания за холод, «черствость души» и пр…
Просто сумбур.
Достань для меня у Н<юти> денег. У нас страшное безденежье. Вышли их телеграфом.
— Христос Воскресе!
Сережа
<26 мая 1916 г.>
Москва
Лиля, куда тебе писать?
Я успел вернуться в Москву и через неделю вернее всего или еду в Одессу, [86] или остаюсь в Москве. Вчера проводил Нютю на Кавказ. [87]
Произошло знакомство Нюры и Лизы [88] с Алей.
Мне предстоит пустая неделя. Нет охоты за что-либо взяться.
86
В Одесское военное училище.
87
А. Я. Трупчинская была проездом в Москве по дороге на летний отдых в Ессентуки.
88
Дочерей А. Я. и A. B. Трупчинских — Анны и Елизаветы.
Сообщи немедленно куда тебе писать.
Мой адр<ес>: Борисоглебский 6.
Привет
С.
5 июня <19>16 г
<Москва>
Дорогая Лиленька, я еще на свободе, но эта свобода мне горше всякой несвободы.
— Все товарищи моего возраста уже в военных школах и только человек пятьдесят студентов очутились в одном со мной положении. Военный Госпиталь, кажется, затерял наши бумаги и теперь каждые пять дней мы обязаны являться к Воинскому начальнику, который неизменно нам повторяет: — зайдите дней через пять — о вас сведений нет.
Все это время я мог бы спокойно жить в Коктебеле. Ужасно обидно!
— Прожил несколько дней с Асей Цветаевой и с Мариной в Александрове под Москвою (80 в<ерст>). Но теперь сбежал оттуда и живу один в Москве. Захотелось побыть совсем одному. Я сейчас по-настоящему отдыхаю. Читаю книги мне очень близкие и меня волнующие. На свободе много думаю, о чем раньше за суетой подумать не удавалось.
Лиленька, ты мне близка и родственна сама не знаешь в какой мере. Мы разными путями и при совсем разных характерах приходим к одному и тому же. Я чувствую, что могу говорить с тобой захлебываясь о самых важных вещах. И если не говорю, то это только случайность.
Целую тебя крепко
Сережа
Мой адр<ес>: Борисоглебский пер<еулок> 6
июнь 1916 г
Коктебель [89]
Дорогая Лиля, как часто мне тебя не хватает. Многое я могу сказать только тебе. Как бы хотелось мне после Коктебеля попасть к тебе. Почему-то мне кажется, что это удастся.
О военной службе я перестал и думать. Какая-то невидимая рука отводит меня каждый раз как я неминуемо должен надеть военный мундир. Все мои товарищи уже больше месяца в военных школах. Мои же бумаги по сие время не могут быть найдены воинским начальником. Я послал ему телеграфный запрос и теперь жду ответа.
89
С. Я. Эфрон неожиданно приехал в Коктебель 12 июня 1916 г. и пробыл там до 7 июля.
В Коктебеле я живу, как зверь. В комнаты не захожу — почти все время провожу на берегу моря. Живу у Макса в башне. До 10–11 ч. вечера туда не захожу. Книги в руки почти не беру.
Если война к осени кончится, я мечтаю устроиться под Москвой. Каждое лето желание жить не в Москве во мне усиливается. Я давно бы это сделал, если бы не Маринино отвращение к «тихим радостям сельской жизни».
— На даче Волошиных селится Арцыбашев с женой. [90] Мне это неприятно, Макс же доволен возможности в будущем рассказывать анекдоты об этом.
90
М. П. Арцыбашев с женой Еленой Ивановной, актрисой
Вера живет замкнуто в своем неведомом никому круге. Видно ей тяжело, но не из-за частных причин, а вообще. Твоя открытка с гаданием ее обрадовала. Ей было больно твое молчание.
Лиленька, если бы ты знала, какая здесь есть девочка. Ей семь лет. Родители: скушные, жалкие, больные — чиновник с женой. А она, наверное, обречена на смерть. Ручки и ножки — одни кости. Всего боится. Некрасивая. Никто с ней не играет. А глаза, как у Глебы. [91] Голова неправильная, какая-то заостренная. Ее никто не замечает. Она абсолютно одна. А в ней ужас, который только во сне может привидеться. Главное, что она наверное жить не будет. Я пробую с ней заговаривать. Меня теперь она встречает улыбкой, но такой жалкой. Глаза и морщинки у рта совсем Глебины. Может быть, она самое печальное, что я видел в жизни. Как бы мне хотелось, чтобы ты ее увидела. Теперь почему-то она редко выходит из комнаты и я ее мало вижу. Главное, что ее все пугает. Она шарахается от прохожих, собак, даже от шумящих деревьев. От всех она ждет злого умысла. Родители кажется с нею хороши — мне ничего не приходилось замечать подозрительного, а вместе с тем все ужасно подозрительно в ней самой.
91
Г. Я. Эфрона
Каждый раз как я ее встречаю я чувствую сильнейшую боль. Она как предостережение мне. И эта кисленькая, испуганная улыбка, если бы ты ее только видела.
Я не знаю даже, как ее зовут.
Ну прощай Лиленька.
Целую тебя и люблю горячо
Сережа
Пишу тебе в Коктебеле третье письмо.
<17 июня 1916 г., Коктебель>
Лиленька, дорогая моя — сейчас получил твое письмо, пересланное Мариной. — Меня пугают твои частые сомнения в необходимости твоей любви. Теперь жалею очень, что поехал сюда, а не к тебе, что не удалось поговорить с тобой именно сейчас — на свободе. Ты ЧУДОВИЩНО несправедлива в своих сомнениях. Мне даже трудно говорить об этом — до того это для меня нелепо.
Как бесконечно жалко, что тебя здесь нет. Почти ежечасно мы вспоминаем тебя. Наше раздельное житье для меня противоестественно.
Если каким-либо чудом меня освободят от воинской повинности — приеду непременно к тебе на остаток лета.
Люблю тебя горячо и на всю жизнь и от тебя требую того же. Целую крепко
Сережа
3 °Cент<ября> <19>16 г
Москва
Дорогая Лиленька, до сих пор никак не могу устроиться на завод. Сегодня пришлось хлопотать об этом и завтра дело мое должно окончательно выясниться. — Приходится много бегать.
— Представь себе: только что приехал в Москву, как предлагают купить прекрасную усадьбу за бесценок. — Имение гр<афа> Шувалова было распродано крестьянам. — Осталась одна усадьба с барским старым домом (30 комнат) прекрасно сохранившимся. Десять десятин фруктового сада — дом стоит на горе над речкой.