Шрифт:
Томас Стернз Элиот
Пепельная среда (1930)
I
Ибо я не надеюсь вернуться опять
Ибо я не надеюсь
Ибо я не надеюсь вернуться
Дарованьем и жаром чужим не согреюсь
И к высотам стремлюсь не стремиться в бессилье
(Разве дряхлый орел распрямляет крылья?)
Разве надо роптать
Сознавая, что воля и власть не вернутся?
Ибо я не надеюсь увидеть опять
Как сияет неверною славой минута
Ибо даже не жду
Ибо знаю, что я не узнаю
Быстротечную вечную власть абсолюта
Ибо не припаду
К тем источникам в кущах, которых не отыскать
Ибо знаю, что время всегда есть время
И что место всегда и одно лишь место
И что сущим присуще одно их время
И одно их место
Я довольствуюсь крохами теми
Что даны мне, и в них обретаю веселость
Оттого отвергаю блаженный лик
Оттого отвергаю голос
Ибо я не надеюсь вернуться опять
Веселюсь, ибо сам себе должен такое создать
Что приносит веселость
И молю, чтобы Бог проявил свою милость
И молю, чтобы я позабыл
Все, над чем слишком долго душа моя билась
Чтобы слишком понять
Ибо я не надеюсь вернуться опять
И твержу это, чтобы
Завершенное не начиналось опять
Чтобы к нам судия проявил свою милость
Ибо крылья мои не сподобятся боле
В небо взвиться, как птичьи
В небо дряхлое, маленькое и сухое
Много меньше и суше, чем дряхлая воля
Научи нас вниманью и безразличью
Научи нас покою.
Молись за нас, грешных, ныне и в час нашей
смерти
Молись за нас ныне, и в час нашей смерти.
II
О Жена, белые три леопарда под можжевеловым
кустом
Лежа в полдневной тени, переваривают
Ноги мои и сердце, и печень, и мозг
Черепа моего. И сказал Господь:
Оживут ли кости сии? Оживут ли
Кости сии? И тогда мозг
Костей моих (что давно иссохли) заверещал:
Оттого, что эта Жена добродетельна
Оттого, что прекрасна и оттого, что
В помышленьях своих почитает Деву
Мы сияем и светимся. Я, здесь разъятый
Посвящаю забвенью труды мои, и любовь мою
Потомкам пустыни и порождению тыквы.
Лишь так возвратятся к жизни
Внутренности мои, струны глаз, несъедобные частя
Отвергнутые леопардами. И Жена удалилась
В белых одеждах своих к созерцанию, в белых
одеждах.
Пусть белизна костей искупает забвение.
Нет в них жизни. Как я забыт
И хотел быть забытым, так сам забуду
И тем обрету благодать и цель. И сказал
Господь:
Ветру пророчь, лишь ветру, лишь ветер
Выслушает тебя. И кости защебетали
Словно кузнечик, застрекотали
Жена безмолвий
В покое в терзаньях
На части рвущаяся
И неделимая
Роза памяти
И забвения
Сил лишенная
Животворная
Обеспокоенная
Успокоительная
Единая Роза
Ставшая Садом
В котором конец
Всякой любви
Предел томленьям
Любви невзаимной
И худшим томленьям
Любви взаимной
Конец бесконечного
Путь в никуда
Завершенье всего
Незавершимого
Речь без слов и
Слово без речи
Осанна Матери
За сад в котором
Конец любви.
Под можжевеловым кустом пели кости, разъятые
и блестящие:
Мы рады, что мы разъяты, мы делали мало добра
друг другу,
Лежа в полдневной тени, с благословенья песков
Забывая себя и друг друга, объединенные
Только покоем пустыни. Вот земля
По жребию разделите. И разделение и единство
Бессмысленны. Вот Земля. Вам в наследство.
III
На второй площадке у поворота,
Оглянувшись, я увидал, что кто-то,
Подобный мне,
В зловонной сырости нижнего пролета
Корчится, дьяволом припертый к стене,
Меж ложью паденья и ложью полета.
На третьей площадке у поворота
Ни лиц, ни движенья, ни гула
В мокром мраке искрошенного пролета,
Который похож на беззубый рот старика
И зубастую пасть одряхлевшей акулы.
На четвертой площадке у поворота
В узком окне за гирляндой хмеля
Под буколическим небосклоном
Некто плечистый в сине-зеленом
Май чаровал игрой на свирели.
Нежно дрожат на ветру и касаются губ
Гроздья сирени, кудрей позолота;
Рассеянье, трели свирели, шаги и круги
рассудка у поворота,
Тише, тише; сила превыше
Отчаянья и надежды, падения и полета
Уводит выше нового поворота.
Господи, я недостоин
Господи, я недостоин
но скажи только слово.
IV
Брела между лиловым и лиловым
Брела между
Оттенками зеленого в саду
Вся в голубом и белом, вся в цветах Марии,
Шла, говоря о пустяках
И зная и не зная скорби неземные,
Брела между других бредущих,
А после просветляла струи в родниках
Дарила стойкость дюнам и прохладу скалам
Голубизной дельфиниума и Марии,