Пепел
Шрифт:
И все оборотили внимание на говорящего. Он стоял на конторке, на которой обычно пишут телеграммы и был виден всем. И в тишину он продолжал чуть тише:
– На втором запасном пути стоит пустой поезд. Он следует по маршруту Питер-Могилёв, остановка только в Могилеве и только для заправки. От Могилёва едем на Москву. Кому по этому маршруту, все за мной, к поезду, соблюдая порядок.
– Это ты про какой поезд, матросский, что ли? – сердито спросил близстоящий мужик.
– Про него.
– Ну-ну, ищи дураков. Гляди, ребята, мало тут обчистили, теперь заманить хотят!
– Так это ты на матросский предлагаешь?! – раздалось сразу несколько голосов.
– Провокатор! – загуляло-запорхало над головами самое опасное словцо сего времени и вообще всех времен.
Барон Штакельберг поднял руку. И в этом поднимании, медленном, величавом, властьимущем, было нечто такое, что заткнуло все опасные словца, загулявшие над головами. Последний месяц «новоиспеченные граждане-товарищи» видели поднятую руку только истерически дергающуюся вверх-вниз со сжатым кулаком a-ля Керенский. Дерганье сопровождалось соответствующим звуковым сопровождением… Эх, да и чем только не сопровождалось!.. Но лучшей оказалась одна фраза самого «отец-основателя» дерганья: «Граждане! Я замкну сердце, а ключ выброшу в море!..» Ну, как можно гражданам не откликнуться на такой душевный всплеск? Дамы и студенты рыдали, мужчины в смокингах под шубами аплодировали, мужики, мрачно почесывая в паху, думали о своем, солдаты усмехались, матросы радостно зверели, офицеры думали, что пора смываться, комиссар Лурьин хохотал.
Имелся и другой вариант обращенной к гражданам поднятой руки, только не вверх, а в «морду лица»: кулак перед глазами, в глазах обладателя кулака радостное озверение, и все это обрамляет веское звуковое сопровождение:
– Стоять, посудина дырявая, карманы наружу, клешни в гору!..
Других вариантов не было.
И вот он третий, давно забытый вариант, перед глазами. И личность эта старорежимная, со страшными вензелями на погонах… и почему-то глаз не оторвать…
– Никакого матросского эшелона больше нет! И матросов нет и не будет.
Тишина стала еще более глуше и напряженней, хотя более вроде и некуда было.
– Я – хозяин поезда, и я везу в нем того, кого хочу.
Ох, как истосковались по такому «Я» «новоиспеченные свободные граждане»! Этот человек явно не собирался замыкать свое сердце и ключ от замкнутия бросать в море. Он свое разомкнутое сердце властьимущего предлагал всем, собираясь сделать для них то, что сейчас им нужнее всего.
– А билеты-то как? Билеты ж не продают, – подала голос тетка, сидевшая рядом с сердитым мужиком; но, задавая вопрос, она встала.
– Билеты не нужны. Проезд бесплатный. Все оплачено.
– И кто ж оплатил? – не унимался сердитый мужик, однако, тоже поднялся и, на всякий случай, поднялся с чемоданом в руке.
– Кто оплатил? ОТМА – отдельная монархическая армия. А я ее командующий.
Тут поднялись все, но тишина стала прямо пронзительная.
– Ты чего плетешь? – тихо, едва шевеля губами, выдавил штабс-капитан, стоящий рядом на полу.
– Только что придумал, – так же тихо, не поворачиваясь, ответил «командарм». – Паек будет роздан в вагонах. Так что – вперед.
Это была грандиозная ошибка командующего! Ну разве можно изможденной, злой, не спавшей, голодной, русской толпе, цель жизни которой: как бы убраться из этого обрыдлого радостно озверевшего питерского болота, говорить такое?!
Толпа поверила командующему и пошла вперед – друг на друга, друг через друга, через двери, через окна, не разбирая дороги. И только несравненный боевой клич ее остановил и парализовал.
Начальник поезда вздрогнул, глаза его округлились, брови подскочили вверх.
– Спокойно, Николай Николаич, – полковник положил ему руку на плечо. – Это боцман Жуткий жутью пассажиров в чувство приводит. Больше нечем.
Через несколько минут показались Штакельберг и штабс-капитан. Каждый из них вел за собой две вереницы людей. За Штакельбергом шли молодые матери: в одной руке – кулек с грудничком, в другой – чемодан, за спиной – рюкзак. В классный «пульман» должны уместиться все.
За штабс-капитаном – остальные.
И тут все-таки началось… И боевой клич бы не останолвил. Эти остальные, увидав вагоны, радостно озверели и – понеслись! Но, Слава Богу, выстроившиеся проводники сметены не были, проводники грамотно рассекли несшихся на ручейки и те начали штурмовать двери. Полковник и начпоезда отбивали атаки от классного «пульмана», отгоняя атакующих к другим вагонам. Барон подвел молодых матерей к начпоезда и ринулся к третьему вагону, где вертелась самая беспорядочная кутерьма. Штабс-капитан был уже там.
– …Ты чо меня хватаешь, ты чо меня хватаешь, ком-ман-дующий?!
Командующий слегка оторопел:
– Я вас не хватаю, сударыня, я вас слегка оттесняю, чтоб вы не задавили ребенка, дайте ему влезть.
– Всем давать, не успеешь скидавать… – и – ненависть слепящая из вечно прищуренных глаз-щелок. – Я те не сударыня.
– Ты чего такая злая? – барон отпустил руку. – Всем места хватит, все уедете. А детей давить не надо.
– А где матросики-то? – щелка-прищур зло усмехалась. – Мне с ними сподручней ехать было бы, – и из щелки-рта рывком высунулся и исчез язык, – веселей… уж договорилась!.. чем с этими… полубуржуями…
«Полубуржуйская» публика действительно пребывала в большинстве. А ненависть из щелок знание-чутье окутывает: не сделают ей эти люди, во главе с командующим, ничего, уедет она со своим радостным озверением, одно жалко, что не в компании «братишек».
– А ну, быстро в самый зад очереди! Хоть одного опередишь – на крыше поедешь: и не душно, и полубуржуев не видать.
– Мстишь? – прошипела «несударыня-щелка».
– Нет, – устало и спокойно ответил командующий. – Еще ни разу никому не мстил. На место ставлю.
– У-у, недорезок царский, – попрощалась обладательница колючих глаз и пошла в конец очереди.
И тут возник штабс-капитан:
– Что, недорезок царский, свободный люд притесняешь?
– Нет, на место ставлю.
– Ваше Высокопревосходительство, господин командарм, а что, если мне начать все-таки мою новую фамилию оправдывать? Я уж тут слышал, что, мол, Николашку во дворце содержат, а их, трудящихся, мол, как сельдей в бочке везут. Я извинился за причиняемые нами неудобства, хотя очень хотелось фамилию оправдать.