Пепел
Шрифт:
Началась уебония.
Копошась на полу, борцы давили друг друга, били головами, грызли зубами и рвали ногтями. По стадиону пошли волны, зрители кинулись к разделительным барьерам, милиция принялась успокаивать их дубинками.
– Данила, бей! Данила, бей!
– скандировали одни.
– Погре-бец! Погре-бец!
– ревели другие.
Президент встал в своей ложе, поднял над головой сжатые кулаки. Рядом встали и подняли кулаки премьер-министр, мэр Москвы и министр народного спорта.
Пролетели быстрые минуты всеобщего оживления, и - стадион смолк: Погребец сидел на своем сопернике и, тяжело размахиваясь, добивал его локтем.
– Хы, бён мать... хы, бён мать... хы, бён мать...
Данила вяло сопротивлялся, потом замахал руками, словно отгоняя мух, дернулся и затих.
А Погребец все бил и бил по окровавленному лицу поверженного, хрипло выдыхая с каждым ударом:
– Хы, бён мать... хы, бён мать...
Болельщики Погребца начали скандировать его имя.
Погребец бил до последнего, пока поднималась блестящая от крови и гноя рука. Потом он тяжело приподнялся с трупа Данилы Корня, шатаясь, отошел к решетке, оттолкнулся от нее и со всего маха обрушился задом на лицо поверженного.
Хруст костей и вой стадиона слились воедино...
Потом было долгое чествование победителя.
Окровавленного Погребца обтерли, обернули белоснежной тканью с вышитым Георгием Победоносцем, усадили в золотое кресло, преподнесли 16 подарков.
Все завершилось всеобщей молитвой, пением Российского гимна и салютом.
Колбин дремал в темноте, положив голову на руки, когда зазвонил лежащий на полу мобильный.
– Ведут, - сказал голос.
Колбин зажег фонарик, растолкал дремлющих:
– Пора, родные.
Четверо заворочались, сели.
Колбин открыл сумку, раздал им бутылки:
– Ради веса, родные...
Затем подошел к двери, заглянул в замочную скважину. Там по широкому, устланному ковровой дорожкой коридору четверо в синем вели победителя. Погребец с трудом переваливался, белый хитон его уже успел пропитаться кровью и гноем. Впереди шли двое охранников с автоматами, сзади наставник Погребца Сергей Афанасьев и еще два охранника.
Колбин подождал, пока они пройдут мимо двери, затем осторожно отпер ее, распахнул:
– Только поближе, родные.
С бутылками в обеих руках четверо проскользнули в коридор и побежали за процессией. Замыкающие охранники обернулись, подняли автоматы, но бегущие метнули бутылки - раз и еще раз, - восемь взрывов слились в один, разрывая тела. Лисович и Поспелов погибли сразу, Самченко и Назирову взрывной волной отбросило метров на шесть по коридору. Колбин выскочил в задымленный коридор с пустой сумкой и электроножом, подбежал к груде изуродованных тел.
Погребец был еще жив. Ему оторвало обе ноги, разворотило живот. Скуля и тряся синей головой, он оперся ручищами об пол и пополз. Колбин включил электронож, двумя плавными движениями вырезал у Погребца загривок, кинул в сумку и побежал к двери. Погребец полз, волоча свои кишки.
Колбин быстро запер за собой дверь, открыл другую и вышел в узкий коридор, по которому они пришли в темную комнату. Пробежав по его лабиринту, он вышел из здания стадиона.
Уже совсем стемнело. Многотысячная победоносно ревущая толпа выползала из стадиона. Колбин смешался с ней, дошел до моста, с трудом выбрался из месива поющих и кричащих людей, нашел свою машину, открыл, засунул сумку с загривком под сиденье.
Сел, достал платок и вытер горячее потное лицо. Уши заложило от взрыва. Руки Колбина тряслись, как у старика. Он с трудом попал ключом в замок, завел машину и поехал медленно, словно впервые сел за руль. Выехав на набережную, достал мобильный, набрал номер и произнес:
– У меня.
– Рублевка, поворот на Николину, - ответил голос.
Подъехав через полчаса к условленному месту, Колбин увидел стоящую серую "Волгу". Вылез, огляделся. Вокруг никого не было - шелестел темный лес, мигал желтым светофор, да изредка проезжали машины.
Колбин достал сумку, пошел к "Волге". В ней сидели тот самый юноша с палкой и его водитель Саша. Но теперь на юноше вместо обносков был оранжевый китель и такого же цвета замшевые брюки. Убогую палку сменила черная полированная трость с костяной рукояткой в форме орлиной головы.
Сидящий сзади юноша кивнул Колбину на место рядом с ним. Колбин сел. Юноша коснулся тростью крутого плеча Саши, "Волга" тронулась.
Колбин передал юноше сумку. Тот открыл, посмотрел внимательно, положил под ноги.
– Те там остались?
Колбин кивнул, устало махнул рукой, хотел сказать что-то, но вдруг разрыдался.
– Что ты, легкий?
– прищурился на него юноша.
– Я это...отец...
– Устал?
– Юноша брезгливо посмотрел на его трясущиеся руки.
– Отец... отец... я не знаю...
– всхлипывал Колбин.
– Чего ты не знаешь?
– Мне... о-ч-чень плохо, отец... очень, очень...
– Ты скажи, остальные все обиделись?
– Все, отец... все...
– Ну и хорошо.
– Юноша достал платок.
– Вытри влагу легкую. Учись плакать каменными слезами.
Колбин взял платок, приложил к носу, вдохнул. Едва он стал сморкаться, юноша стремительно вытянул из трости узкое лезвие и умело воткнул Колбину в шею под левую скулу. Конец клинка вышел через правое ухо с приросшей мочкой. Колбин дернулся всем телом, зашевелил ногами и, вцепившись руками в переднее сиденье, захотел приподняться.
– Не волнуйся...
– Юноша взял его за плечо, удерживая.
Смертельная дрожь овладела телом Колбина, пальцы побелели, сжимая обивку кресла. Мутная сопля дрожала у него под носом, выпученные глаза смотрели вперед, словно что-то неописуемо-ужасное появилось на ночной дороге.