Шрифт:
Дед уже третьи сутки отхаркивал черную слизь прямо на постель.
Мы с мамой и папой хоть и жили давно в городе, но про деда никогда не забывали. Раз в три месяца старались приезжать на выходные, а в новогодние каникулы, пять из десяти дней, проводили у него в селе. Моего деда зовут Вениамин Евгеньевич. В Российской современности такое имя, и подобные этому Аристарх, Порфирий, уже сложно встретить, в городе так точно. По этой причине и по причине моего слабого интеллектуального развития к пяти годам (да я не всегда был умен и гениален) я называл деда первое время Вина Мин, и даже долгое время говорил ему, что он китаец. Было всегда приятно и весело вспоминать свои догадки уже в зрелом возрасте, все обычно дружно смеялись, а дед улыбался так широко и открыто, что морщины на его постарелом лице расправлялись, как гофрированные шторы в моем доме.
Но уже довольно продолжительное время он не мог так откровенно хохотать, даже дышать ему было сложно. Первые признаки ухудшения общего самочувствия начались сразу после смерти бабушки. К депрессии, связанной с утратой «души моей», как называл её дед, добавились резкие боли в груди, общее повышение утомляемости, а также резко атаковавшая его старость. Мы естественно поддерживали его, как могли, несколько раз предлагали переехать к нам в город, но он горделиво отказывался, продолжая «со скрипом» в коленях и свистом в легких хозяйствовать у себя во дворе и доме. Буквально через несколько месяцев после смерти бабушки, он продал корову, отдал соседке безвозмездно три козы, договорившись на то, что она будет предоставлять ему каждый день по литру молока из-под козы в период ее лактации. Оставил он только кур. Как он говорил, что «без яиц мужик – не мужик, даже если ему 72 года». Видимо возраст на чувство юмора влияет слабо.
Примерно через год, как раз после годовщины смерти, ему опять вдруг поплохело: дед даже во сне уже свистел, как ветер между сосен. Выход во двор, чтобы накормить «Дружка», стал пыткой. Апогеем происходящего стал странный кашель, природу которого сразу понять было сложно. Черная мокрота вперемешку с зеленой слизью выглядела страшно, но по крайней мере освобождение от этой субстанции позволяло ему вдыхать необходимые объемы кислорода в легкие. В тот день как раз все были дома в деревне: мама, папа, я и тётя Галя, папина родная сестра и, соответственно, родная дочь деда, а также вся родня, речь о которой пойдет чуть ниже. К слову, нужно заметить, что Галю дед особо никогда её не любил, а бабушка принимала такой, какая она есть: со всеми её выкрутасами.
Галя не закончила и девяти классов и, не сказав никому о своем точном местонахождении, ушла из дома в 14 лет. Вернулась только в тридцать пять и с двумя детьми пяти и девяти лет. За все то время, пока её не было, она написала лишь два письма с одинаковым текстом, наполненным одинаковыми ошибками: «Мам, превет, са мной всё харашо. Скора стану знаминитой». Третьего письма так и не дождались. В общем, Галечки не было дома 7 лет, как и её пресловутой знаменитости.
Когда приехала «цыганка», помогали ей тогда всем селом. Об этом рассказывал неоднократно отец, который в год её возвращения уже работал главным инженером на ТЭЦ-3 в нашем городе. Он чуть старше тёть Гали. Рассказывал он о том смутном и странном времени в их семье примерно так.
Отстроили дом Гале всем селом, сделали ремонт, устроили мелкого в садик, старшего – в школу (два сына). Первое время местные тащили масло, молоко, картофель, учитывая, что и своего добра со двора деда и бабушки было навалом. Ну ничего не поделаешь: русская сердобольная душа сердоболит всегда с избытком. Потом Галя устроилась на работу техслужащей в школу, где учился старший сын, вышла замуж за учителя труда, с которым так и живет по сей день.
Надо отдать должное Сергею Вячеславовичу, ведь где-то через три года после ее приезда, когда они уже во всю распивали черные чаи в учительской после 18:00 (только там горел свет, все видели и следили за тенями), по селу поползли слухи о двадцати с копейками годах, проведенных в якобы Москве. Вспоминать об этом не очень хочется, да и не особо приятно, потому что в целом тётя Галя остается хорошим человеком, с весьма темным и, скорее всего, не совсем приличным прошлым. Сергей же, дабы заткнуть всем рты, усыновил обоих пацанов и дал им свою фамилию. К тому же, в наше отсутствие тетя Галя и дядя Сережа – это незаменимые люди в помощь дедушке и бабушке до момента ее смерти.
К слову, смерть бабушки не была неожиданностью для нашей семьи. Она была на пятнадцать лет старше дедушки. Очень плохо и давно себя чувствовала, почти не вставала с кровати, физически не могла. После перенесенного инсульта, за три года до кончины, правая сторона её тела была практически полностью парализована. Все это время дед ухаживал за ней, менял белье, подмывал кожу и опрелости, разминал суставы и мышцы, чтобы не было пролежней, готовил еду, выводил ее к скамейке под окнами дома, где росли ее любимые цветы, за которыми он с трепетом и нежностью ухаживал все эти годы. Она прожила 87 лет.
На все расспросы о том, как они познакомились и что их связало, бабушка всегда отвечала одинаково: «Он был молодой, работящий и не пил. Таких мужиков больше не было». После чего дед, если был рядом, всегда добавлял: «И не будет!». Он всегда скромно отмечал на всех праздниках и сборах, что бабушка – это самая потрясающая женщина на свете.
Да и, собственно, с ним не поспоришь. Какой она осталась в моей памяти? Наверное, всё-таки старой, мудрой, гордой, но чрезвычайно по-деревенски женственной и трудолюбивой. Всю свою трудовую деятельность она провела в детском саду, в который и устроили младшего сына Гали – связи пригодились. От простого воспитателя ясельной группы она выросла к 35-ти годам до директора учреждения. Многие думали, что у этой гордой брюнетки на уме только карьера, увеличение денежного довольствия, а простое и мирское, как, например, мужское внимание, ей и не нужно вовсе. Срамные пигалицы за спиной щебетали, мол «Альбина-то в город к любовницам ездит».
Тем сильнее было удивление местных, когда она обратила внимание на молодого парня-сироту, который к тому моменту только осваивал и, не покладая рук, перенимал у опытных мужиков искусство кладки печи. Директор детского сада и печник – золушка и принц времён коммунизма, только наоборот.
Через два года родился отец, еще через год с шумом и слезами – тетя Галя. Даже рождение детей не стало весомым аргументом для деда. Местная округа первое время шарахалась от того, что молодой мужик не выпивает даже в День рождения сына, однако потом о его «сухости» начали даже складывать легенды. Кто-то даже умудрился выдумать легенду о том, что бабушка перед свадьбой предъявила деду условия, согласно которому после выпитой первой рюмки она его погонит к чертям собачим из дома. Порой казалось, как рассказывал папа, что люди даже спорили на то, а выпьет ли на очередной дискотеке в клубе дед хоть что-нибудь или нет? Выгонит его после этого бабушка или нет? Но все их ожидания были глупостью, а умным был тот, кто всегда ставил на «Нет», потому что дед просто в клуб не приходил. Развлечения шумные его мало интересовать стали с появлением детей.
Ну а дальше…
Дед рос как специалист, так сказать, бабушка работала директором до самой пенсии. Вскоре, к сорока годам, дед стал самым востребованным в деревне мастером по укладке печей, вернее сказать, остался единственным. Благо тогда это еще было кому-то да нужно: окружавшие село деревни умирали, люди переезжали вместе с хозяйством, кто куда: райцентр, областной центр, Москву. Все-таки большая часть деревенских жителей не уезжала далеко от «корней», а поселялась на краю села, где отстраивала дом. А какой дом без хорошей печки?
Его учителя и наставники ушли, превратившись в тепло печей, созданных их руками, а дед с честью и достоинством нёс по жизни их философию и подход в работе. Он часто вспоминал об этих людях, говорил много и только хорошее. Пожалуй, что в сегодняшнее время сложно представить нашему поколению подобное отношение к труду, когда, вроде бы, обычная укладка печи для людей превращалась в процесс, сравнимый с работой Васнецова, пишущего на потертый хост очередной пейзаж Вятской местами еще девственной земли. Печь – это не просто строение, а сердце дома, его тепло и душа.
Конец ознакомительного фрагмента.