Чтение онлайн

— Ты уверен, что в интернате не заметили? — спросил Авель.

Он знал, что вытащить вещи из шкафа — дело простое, но вопрос вырвался сам собой, нужно было успокоиться, он ничего не мог поделать.

— А кому там замечать? — спросил Пабло.

Он покраснел от напряжения и остановился передохнуть.

— У этого учителя дел хватает, весь интернат на нем, некогда ему за каждым смотреть.

— Может, Стрелок пронюхал.

Пабло поднес ко рту черствую корку и принялся ее грызть совсем по-мышиному.

— Ну и черт с ним. Где ему нас накрыть!

Он снова взвалил мешок на плечо, и Авель признательно на него посмотрел. Они так часто все это обсуждали, что он перестал верить, и ему было нужно, чтобы Пабло снова его убедил.

— Я тебя буду ждать на дороге, — сказал он бог знает в который раз. — Если ты меня сразу не увидишь, ты все равно знай, что я тут, жду.

Серебряная медаль луны украсила небо. Слепая сова пролетела над ними, бешено хлопая крыльями, и ворон зловещим карканьем передразнивал хрип удушенного.

— Как странно, — сказал Авель. — Сегодня я последний раз ночую в «Раю», а мне хоть бы что.

Завтра откроется для него путь славы. В офицерской форме он будет носиться по полям сражений. Самый ответственный момент боя. Разверзаются воронки, превращая мирное поле в лунный пейзаж. И тут появляется он. Солдаты становятся «смирно» и, раньше чем начать наступление, просят у него совета. «Как прикажете, сеньор полковник», «Слушаюсь, сеньор генерал».

— Странно? — сказал Пабло. — А чего тут странного?

Авель облизнул пересохшие губы.

— Не знаю, трудно объяснить. Вот мы теперь тут, мы с тобой, разговариваем как всегда, а завтра это все будет наяву. Я как-то не могу понять, что все переменится. Я думал, это очень страшно, и я буду кричать, скакать, а я такой же, как был, спокойный — ну, не могу объяснить.

Глаза его друга сверкали, как лужицы ледяной воды. Авелю показалось, что в них светится понимание, и он продолжал дрожащим голосом:

— Я думал, я места себе не найду, буду очень волноваться, а у меня даже сердце бьется, как билось. Хорошо бы мне кто-нибудь это объяснил — почему такая разница между тем, что есть, и тем, что представляешь. Я многих людей спрашивал, и никто не сумел мне ответить.

Он почувствовал, что в голове у него как-то пусто, и замолчал. Вся дорога в долину была усеяна светлячками, которые своими фонариками сигнализировали о продвижении беглецов. Лужи поблескивали серебром в свете луны. Авель шел по тропинке, он часто по ней ходил, а теперь, как ни странно, он шел по ней в последний раз. Все вокруг было знакомое, такое, как раньше, словно вещи не знали о его несокрушимом решении. Луна, круглая, как иллюминатор, улыбалась ему; кричали совы, горели на волнорезе солдатские костры. Шла обычная жизнь, ее не касалась происходившая с ним перемена, и дальше все пойдет как обычно, словно ничего и не случилось, хотя его здесь не будет.

Они дошли до самого лагеря и осторожно подкрались к складам. Грузовик стоял на обычном месте, и никто его не сторожил. Авель смотрел, не идет ли кто по дороге, а Пабло влез на грузовик и спрятал мешок среди других мешков. Потом спрыгнул на землю и подошел к другу.

— Сколько на твоих? — спросил он.

Авель взглянул на часы.

— Четверть восьмого.

— Ну, скоро придут.

Они договорились обо всем до мельчайших подробностей, но Авель спрашивал еще и еще, не мог удержаться. Нетерпеливый зуд приключений охватывал его; он с благодарностью взял протянутую сигарету.

— Может, последний раз с тобой курим, — сказал Пабло.

Потом увидел глаза Авеля и быстро добавил:

— Ну тут, в долине.

Они присели в укромном уголке, и Авель протянул ему конверт со своими сбережениями. Пабло перегнул его пополам и сунул в карман. Несколько минут оба молчали.

Вдруг ни с того ни с сего Пабло стал паясничать: глаза у него округлились, как пуговицы, язык вывалился изо рта, будто у повешенного, он размахивал руками на фоне лунного неба, словно бабочка крылышками. «Ну и влип ты, Авель Сорсано, влип-влип-влип!» Его рот закрывался со щелком, как футляр с драгоценностями, как жемчужная раковина. «Пабло, мошенник, сбежит с деньгами — и с вещами — а тебя бросит — сбежит мошенник — Пабло — сбежит — сбежит». И хотя на сердце у него стало холодно, Авель знал, что надо смеяться. Пабло, клоун Пабло, шевелил ловкими пальцами, созданными для воровства, дня нечистой игры, и, уставившись в одну точку, повторял без конца: «Влип! Слышишь? Влип-влип-влип!»

Он так и не смог понять эту выходку. Пабло уносил его деньги, его клад, его дружбу, его надежду. Он забрал у него все — может быть, он почувствовал, что взамен должен быть откровенным? Может, он говорил правду, притворяясь, что паясничает? Авель хохотал до слез. Пабло мошенник, Пабло клоун, Пабло воришка — самый лучший, самый добрый, самый любимый… Он смотрел на его пальцы, настоящие пальцы воришки, и восхищался. Сколько вещей старушек Росси прошло через них, попало в его ненасытные карманы! Когда Пабло говорил на прощанье самые любезные фразы, его карманы топорщились от семейных реликвий. С тех пор как они встретились, тогда, летом, была ли минута, когда он не ломался? Говорил ли он серьезно хоть один раз? Пабло сидел перед ним, передразнивая то Люсию, то Филомену, то Анхелу, и, не обращая внимания на его страх, насмешливо тянул противные слова: «Уходит твой Пабло, уходит за море, за горы, за долины. Больше ты его не увидишь — не увидишь — не увидишь».

По дороге шли два андалусца из интендантского управления, и Пабло пришлось замолчать. Настал час расставанья; Авель почувствовал, что глаза у него заволокло слезами. Пабло уходил. Но сейчас он был рядом, подстерегал, готовился к прыжку. Его хитрющие глаза сверкали искрами. «Я уйду с ним на войну, — думал Авель, — он завтра приедет за мной, и мы уйдем». Но вслух он не мог это сказать, просто смотрел на друга, пока они осторожно подбирались к грузовику.

Пабло вскарабкался в кузов в ту самую минуту, когда завели мотор. Его лицо казалось тоньше в свете луны, и, пока Авель умолял шепотом: «Вернись, вернись», — он размахивал и жонглировал невидимыми платками: «Прощай, Авель, прощай!» Он уезжал. Грузовик набирал скорость, увозил друга и всю поклажу надежд. Скоро Пабло стал просто белым призраком, который высовывал язык, вращал глазами и кланялся, пока темный занавес ночи не опустился совсем.

Авель пришел на перекресток за час до срока и, дожидаясь друга, не находил себе места. Свет исчез за несколько минут. Тени выползли из своих тайников, расплылись очертания предметов. Слабенький свет луны сочился в просветы тяжелых туч, и дорога была видна; но перед тем как стрелка подошла к восьми, зловещая большая туча закрыла луну. И почти сразу начал накрапывать дождик.

Авель уже окончательно ушел из «Рая» и ничего особенного не чувствовал, просто ему было как-то странно. Его все еще мучило, что никто в доме не знал о прежних планах, и от этого обострялась та разобщенность с окружавшими вещами, которую он ощущал со вчерашнего дня. Раньше, несколько месяцев тому назад, он рассказывал всем и каждому обо всех своих серьезных решениях, в полной уверенности, что его сразу поймут. Он бы и сейчас мог сказать: «Я ухожу, я никогда сюда не вернусь», но былая связанность с ближними совсем исчезла. Люди жили сами по себе и не хотели понять друг друга; одни и те же вещи значили для них разное, и самое невинное действие могло принести кому-то вред.