Чтение онлайн

Проснулась я совершенно разбитой. После отъезда Карла попыталась снова заснуть, поскольку трех или четырех предутренних часов полудремоты было мне явно мало. Попытка провалилась — утренний свет проникал через опущенные шторы, а телефон на туалетном столике вновь и вновь напоминал о причине, лишившей меня сна. Мелькнула мысль снять трубку с рычага, но секунду спустя я отказалась от этой затеи: вдруг Карл надумает позвонить, или Петра — и как им объяснить подобный поступок? Я оставила телефон включенным и по другой причине — кто-нибудь из знакомых Мелани мог позвонить, чтобы сообщить что-то важное о Ребекке, и короткие гудки в трубке лишили бы меня важной информации.

Убедившись, что заснуть не удастся, я встала, на тяжелых ногах прошаркала в ванную, приняла душ, наскоро оделась и поспешила вниз, за вожделенным кофе. Стоило мне сесть за стол, как взгляд остановился на книге «Жажда убивать», по-прежнему лежавшей рядом с вазой для фруктов.

Странно, до чего неприметной и даже успокаивающей она выглядит, уводит прочь от забот и волнений, касающихся непосредственно тебя. Все, что сейчас внушало мне самый сильный страх, началось с Ребекки и поисков информации о ней, но теперь эти факты не пугали, а становились все важнее день ото дня. События приняли опасный поворот, и с этим я ничего не могла поделать, зато ход моих исследований мне понятен, и я могу им управлять. Я взяла книгу в руки. Снимок Ребекки излучал мрачное очарование, а не угрозу, не ужас; при всем желании я не могла связать эту загадочную девочку с тем жутким ночным воплем, с трупиком рыжего кота на садовой дорожке, со злобным дыханием в телефонной трубке. Пожалуй, решила я, процесс узнавания нового стал бы для меня сейчас спасением.

Перейдя с чашкой кофе в руках в гостиную, я опустилась в кресло и сняла трубку телефона. В справочной ответили, что в окрестностях Бирмингема не существует заведения под названием «Саутфилд Юнит», но звонок в муниципалитет графства Стаффордшир оказался более плодотворным: меня заверили, что данное заведение продолжает работать, но под другим, более приятным для его обитателей названием «Обитель в саду». Я усмехнулась, невольно вспомнив азы социологии, истоки политкорректности, социальные установки. Действительно, «Обитель в саду» воспринимается на слух несравненно более приятно, в то время как «Саутфилд Юнит» отдает казенщиной и древностью.

Узнать номер было делом нескольких минут. Довольно долго в трубке звучали гудки, прежде чем на другом конце раздался мужской голос. Я разразилась вступительной речью, сбивчивой и на мой собственный слух не более убедительной, чем реклама в телемагазине.

— Вот я и подумала: может, у вас в штате остались сотрудники, работавшие в начале 1970-х годов? — зачастила я под конец. — И если да, то не уделят ли они мне десять минут своего времени? Я понимаю, что вы не вправе сообщать их адреса или телефоны, но я была бы вам крайне признательна, если бы вы сочли возможным передать им номер моего телефона.

— Собственно… — Похоже, трубку отложили — я услышала глухой стук, — а затем тот же голос, но уже на некотором расстоянии от телефона, выкрикнул: — Мартин!

Пока на том конце провода обсуждали достоверность моих личных данных, фоновая музыка в трубке не играла: судя по неразборчивым звукам, меня отсекли от переговоров старым добрым способом — прикрыв ладонью микрофон. Через несколько минут я услышала прежний мужской голос:

— Переключаю на Мартина Истона. Надеюсь, ему удастся вам помочь.

Слушая гудки соединения, я представляла, как Мартин Истон спешит из центрального помещения в свой кабинет. По количеству гудков я поняла, что путь был не близкий.

— Я вас слушаю, — произнес новый голос. — Мне передали, что вас интересует наше учреждение того времени, когда оно называлось «Саутфилд Юнит» и когда в нем содержалась Ребекка Фишер.

Голос не юный, хотя и звучал по-молодому — резко, четко, с едва уловимым налетом подросткового сленга, явное следствие многолетнего общения с непростыми детишками.

— Все правильно, — подтвердила я. — Признаться, я не рассчитывала сразу на разговор с кем-нибудь, непосредственно работавшим тогда в этом учреждении. Вы точноне работали, верно?

— Верно, не работал. Так сказать, был по другую сторону забора. — Он засмеялся; смех его был под стать голосу: легкий, но недолгий и резковатый. — Когда здесь появилась Ребекка, мне было тринадцать лет. Я сюда попал за массу художеств — магазинные кражи, вандализм и всякое такое. Удивлены? А сейчас я работаю здесь консультантом. Вероятно, вы со мной не согласитесь, однако мой опыт — штука полезная. Ребята отлично понимают, что я все на собственной шкуре испытал.

— Могу себе представить… — Я запнулась, соображая, как бы сформулировать свою мысль, а потом сказала, как смогла: — Полагаю, здесь многое изменилось со времен «Саутфилд Юнита».

— Еще бы! Все поменялось коренным образом. Совсем другой мир.

— В каком смысле?

— Да теперь всепо-другому. Существует целая система правил и предписаний, спускаемых структурами министерства внутренних дел. Каждая колония для малолетних правонарушителей в стране обязана выполнять одни и те же мероприятия в одной и той же последовательности, подвергаться тем же самым проверкам и ревизиям, вот такие дела. В наше время все делалось иначе.

Я уловила ностальгию в его голосе, и у меня тут же вырвалось:

— Лучше?

— Как бы вам объяснить… раньше все было как-то по-домашнему, что ли. Пива колонии был настоящим хозяином, задавал тон всему, а теперь руководители скорее номинальные. Запрограммируйте робота согласно нужным правилам — вот вам и руководитель. А тогда директор отвечал абсолютно за все — за штат, за порядки в колонии, лично определял, что можно и чего нельзя делать детям в течение дня. Наверное, подобные методы породили парочку мелких гитлеров, но наш директор… пусть это прозвучит банально, но таких, как он, — один на миллион.

Я молчала, ожидая разъяснений, и мой собеседник продолжил, правда, немного смущенно, словно пытаясь скрыть от меня долголетнее преклонение перед своим кумиром.

— Том Хартли, так его звали — зовут,ведь он жив. Уже то, что он называл себя Том, а не Томас, говорит о многом. Он ненавидел разделение на «мы и они», а в колониях это идиотское разделение — повсеместная практика. Говорил, что это напрямую ведет к недоверию и вражде: сотрудники чувствуют себя всесильными божками, а ребята ведут себя как военнопленные. «Равенство» было одним из его любимых терминов, и употреблял он его отнюдь не ради красного словца. Весь штат питался вместе с нами, все сотрудники участвовали во всех наших мероприятиях, а сам Том вел себя так, словно был одним из них, ровней. Он считал, что мы живем одним домом, все мы заодно и каждый должен выкладываться по полной.