Пауки
Шрифт:
— Да нет вроде.
— Последний вопрос: магнитофон у тебя?
Гальберман подцепил «туну» из коробочки.
— А если я не отвечу?
— Тогда забудь про премию. Что-нибудь одно.
— Премия большая?
—Магнитофона на нее не купишь. Это я точно говорю.
Раздался звонок. Гальберман не спеша прожевал «туну». Отер ладонью рот.
— Это теперь до ночи. Каждый час звонит. Выясняем отношения. Алименты такие — впору бежать! Так опять же выезд перекрыт!
— Так как теперь будем?
— Черт с ней, с премией. Считай, что я ее получил.
Я приехал в Ашдод рано. Прямо напротив автобусной станции поднимались новостройки. Труп Арлекино следовало искать вблизи того места, где была оставлена «судзуки». Между Йуд Гимел и Йуд Алеф. На пустыре. Рядом — строительство Сити. Пустырь придерживают. Вокруг все застраивается, а его пока нет… Не густо! Машина была загнана на самую свалку. Гальберман и его друг уехали на ней в Тверию, затем — в Ришон ле-Цион.
Поблизости от автостанции меня настигла родная речь.
— Мы уссались над ними… — Молодые русские израильтяне шли компанией — три девочки и два мальчика, восьмиклассники.
— Парень… — спросил я одного из них. — Как пройти в Йуд Гимел?
— Пешком?!
Будто где-нибудь в Сумах я интересовался дорогой на Эрец Исраэл. Одна из девочек подскочила. Я думал, она спросит про время.
— У вас есть закурить?
— Не рано тебе?
—Я еще там курила…
Она мне кого-то напомнила. Округлая мордашка, серые большие глаза. Светлые волосы. В своей прошлой жизни эта маленькая школьница могла быть моей бабкой. Жаль, что, рождаясь заново, мы напрочь забываем о том, кем были прежде…
Я протянул сигареты.
—Это в том направлении… — Она показала рукой.
Ашдод был строго поделен на параллельные горизонтали и вертикали. С одной его стороны было море и развалины древнего города филистимлян. С другой — как бы конец света: песчаные горы со следами протекторов на склонах. Это были следы мотоциклов и тракторов, на них устраивали гонки по песчаным каньонам. Оттуда, как из духовки, тянуло жарким дыханием пустыни…
Районы Ашдода носили буквенные обозначения. Я прошел торговый пассаж, сплошь увешанный вывесками на русском. «Кондитерская „Аргентина“, „Колбасы“, „Ювелирный“…
Вокруг был русский Ашдод. В проносившейся на приличной скорости «хонде» врубили Владимира Высоцкого…
Я увидел еще забегаловку «Савой», «Арагви», рыбную лавку «Океан». Ряды были похожи на игрушечные декорации кукольного театра для «Трех поросят»…
От рядов я нашел дорогу довольно быстро.
Пустырь оказался песчаным, большим, приподнятым над окружающей местностью.
Со стороны моря его укрывал модерновый район-новостройка Йуд Алеф, с другой — уже застроенный Йуд Гимел. Дорога проходила только с одной стороны пустыря — вдоль строящегося делового района.
«Сити!..»
Здесь шло комплексное строительство. Вдаль убегали черные скелеты строящихся восьмиэтажных конструкций…
На пустыре не было никаких строений, только дикорастущий колючий кустарник…
Дорога была закрыта для движения. Внезапно я услышал шорох шин. Кортеж из трех машин, свернувший с проспекта, направлялся сюда. Я натянул на глаза шляпу, поправил солнечные очки. Стоял и смотрел. «Вольво», «мерседес»… Позади шел новенький «Джип-Чероки». Прохождение кортежа было удивительно знакомо. Не исключено, что это были люди, из-за которых я приехал в Израиль. Машины покатили в сторону моря. Снова нависла ватная тишина. Я осмотрел пустырь. Было ясно, что никакая «судзуки» здесь долго не простояла бы. Она была бы заметна со всех сторон. Кроме того, въехать сюда по песку было непросто.
Гальбермана я нашел в угловой восьмиэтажке, на самой верхотуре. Он еще с одним мужиком из России возились с опалубкой. Увидев меня, мой знакомый слегка стушевался. Я догадался об этом, заметив, как он неловко разогнулся. Мы отошли к боковине. Техникой безопасности тут никто не забивал себе голову. Малейшее неверное движение и… Внизу была та самая закрытая для проезда дорога. Я сказал не думая, просто угадав:
— Хочешь сто долларов? Пойдем. Покажешь, где она стояла. В Йуд Гимел? Или в Йуд Алеф? Только не гони черноту.
— В Йуд Алеф.
— Пошли…
—Йоси! — крикнул он напарнику. — Я сейчас.
По дороге мы больше не разговаривали. Обогнув пустырь, вошли в Йуд Алеф. Модерновый район тянулся к морю. Лучшие израильские зодчие приложили тут свои руки и головы. Город вообще отличался прекрасной архитектурой, радовал глаз.
—Вот тут она стояла…
Гальберман показал на заброшенный участок, примыкавший к домам. Место было выигрышным. Ни одно окно сюда не выходило. Сбоку виднелось старое бомбоубежище.
— Точно?
— Клянусь…
Я протянул ему банкнот в сто баксов.
— Как с женой? — Я не удержался.
— Сука она, вот что…
Я понял, что они сошлись, но алименты с него все равно дерут.
Он двинулся назад через пустырь. Я смотрел, как его худощавая фигура мелькает между кустарниками. Человек без корней… Такие могли расти на любой почве. После работы, поддав, строители, по-видимому, заходили в Йуд Алеф посмотреть, что плохо лежит. На свалках можно было кое-что найти.
Я потянул вниз замок на дверях бомбоубежища. Что-то подсказывало, что он тут только для вида. Слишком много работяг строящегося ашдодского Сити прошло мимо, чтобы не полюбопытствовать, что внутри. Замок действительно висел для отвода глаз. Вниз вел узкий ход.
Сделав первый шаг, я понял, что оказался у цели. Резкий гнилостный запах ударил в нос.
Недаром на Востоке покойников хоронят в первые часы после смерти. При температуре свыше тридцати, в постоянно открытой «духовке» со стороны пустыни, разложение органических соединений, в первую очередь белков микробов, шло особенно интенсивно.
Я нащупал ногой старую газету. Поднял. Щелкнул зажигалкой. Огонек осветил узкую лестницу.
Труп оставили внизу, у входа в убежище.
Еще не рассмотрев как следует убитого, я увидел свой желто-коричневый плед и сумку. Ее даже развернули, чтобы стали видны отметки, сделанные российской таможней. Задержав дыхание, я выдернул плед, бросил рядом с сумкой. Газета еще горела. Глотнув воздуха, я нагнулся над Холоминым. Тело распухло. Лицо казалось особенно раздутым, приобрело грязно-зеленый цвет с просвечивавшей сквозь кожу сетью загнивших кровеносных сосудов. Язык вывалился наружу…