Patrida
Шрифт:
Артур вошёл за стариком в маленькое помещение, уставленное столиками, покрытыми клеёнкой в голубую и белую клетку. Здесь было пусто. Лишь в правом углу сидела компания пьяниц — четверо исхудалых мужчин и немолодая женщина с распухшим лицом. Две литровые бутылки, обе пустые, стояли перед ними на столе.
Один из мужчин начал петь хриплым голосом. Женщина цыкнула на него. Вся компания уставилась на приезжего, несомненно ожидая алкогольной подпитки.
Старик повелительным жестом приказал Артуру сесть. Тот выбрал столик в противоположном от компании углу. Из-за стойки появился сонный хозяин таверны в белом переднике. Старик что-то сказал ему. Хозяин ткнул рукой в сторону стеклянного прилавка. Артур встал, посмотрел сквозь стекло. Выбор блюд оказался невелик.
— Василиос, what do you want? [6] — спросил он, полный благодарности к старику, желая угостить его ужином.
Догадавшись о намерении Артура, старик в ужасе отступил назад. И так, пятясь, скрылся за дверью таверны. Больше Артур его никогда не видел.
«Загадочный человек», — пробормотал Артур. Он указал хозяину на салат из помидоров с зелёным перцем, на тарелку чего-то похожего на гуляш в соусе, на блюдечко маслин. Потом, решив кутнуть по поводу прибытия на остров, показал и на алюминиевую баночку немецкого пива «Heinicen».
6
Что вы хотите? (англ.)
Он сидел за своим столиком, ел, запивал этот нехитрый ужин невкусным пивом. Компания продолжала молча таращиться на него.
Наскоро покончив с едой, Артур громко сказал:
— Bill! [7]
Хозяин не спеша появился из-за стойки и положил на клеёнку листок бумаги, на котором было выведено — 3600 драхм. Артур похолодел. В пересчёте эта сумма равнялась восемнадцати долларам.
Он расплатился и вышел на улицу, понимая, что больше никогда ни в какой здешний общепит не пойдёт. Теперь он догадывался, почему бедный старик Василиос в такой панике покинул злачное место.
7
Счёт! (англ.)
Из-за дверей таверны грянула протяжная песнь пьяниц.
«Если вокруг острова все-таки есть море, как-нибудь приспособлюсь ловить рыбу. Буду покупать лишь хлеб, растительное масло для жарева и какие-нибудь овощи, — думал Артур, шагая под фонарями по булыжной мостовой. — Придётся, как в Москве, завести железный режим экономии. Не помру. Главное — успеть написать за эти месяцы то, что задумал. Главное — успеть, покуда жив, покуда есть фора в три с половиной месяца, сто пять дней и ночей».
От лёгкого ветра качались фонари, качались тени. Он повернул за угол, стал спускаться по мостовой, в центре которой тёк ручей.
«Здесь хоть не будет телефонных угроз, не надо зажигать свет во всех комнатах, держать за зеркалом в передней газовый пистолет…» Он поворачивал направо, налево. И не находил своего дома.
Стоящие по сторонам узких улиц массивные двухэтажные дома казались громадами. Кое–где из-за жалюзи пробивался свет, что-то бубнили теледикторы, слышались звуки музыки.
Навстречу по мостовой быстро поднимался подросток в распахнутой куртке.
«Но о чём я его спрошу? — подумал Артур. — Ведь я не знаю адреса. Спрашивать: «Вы не знаете, где я живу? Где я оставил свою сумку?..»
Подросток прошёл мимо.
Теперь Артур Крамер мечтал о том, чтобы раздался лай, появилась злобная собачонка, она могла бы хоть обозначить место, возле которого находилось его жилище. Но собачки не было слышно.
Устав кружить по одним и тем же кварталам, он привалился спиной к прохладной стене какого-то здания, увидел звезды над тёмным ущельем улицы.
«Господи, стыдно просить. Я в дурацком положении. Помоги мне!» Не успел он взмолиться, как в доме напротив со стуком отворились ставни. Свет из окна упал на Артура, на ржавую калитку с решётчатой прорезью.
Артур понял, что стоит, прислонившись к своему дому.
Стою в неожиданно длинной очереди на исповедь Подмосковная церковь сегодня забита людьми. Местные старушки в платочках. Знакомый скульптор из Москвы. Группка тоже знакомых мне студенток университета. Среди моря людей — седеющая голова учёного физика.
Там, снаружи, ледяное ноябрьское утро. У ворот церковного дворика топчутся двое — посматривают, кто пришёл. Из дома напротив, с чердака, сотрудники КГБ тайно снимают кинокамерой всех входящих.
Батюшка исповедует на левом клиросе. Ему трудно. Он один. Нет дьякона, никого, кто помогал бы вести службу. В последнее время, когда тень ареста нависла над ним, помощники, энтузиасты отшатнулись, исчезли.
— Как хорошо, что вы приехали! Я ждал. Вот между нами Христос… Скажите, что у вас на душе?
Лицо усталое, опухшие подглазья. Месяц, как мы не виделись. Львиная грива волос и борода поседели ещё больше…
Мне совестно говорить о своих проблемах, своих душевных муках. Но, обняв за плечо, он прижимает меня к себе. Слушает. Слушает. И, когда в конце исповеди я с отчаянием говорю, что, наверное, недостоин быть в церкви, чувствую себя повинным чуть не во всех грехах, он неожиданно прерывает:
— Не думайте, будто в церквах собираются одни святые. Может быть, вот сейчас мимо храма под дождём и снегом идёт никому не известный человек — чище и святее, чем все мы вместе взятые.
ГЛАВА ВТОРАЯ
Озаряемый близкими разрывами молний, Артур Крамер стоял в темноте верхней комнаты у косяка балконной двери. От грохота громов, казалось, взрывается земля. Дом, с его метровой толщины каменными стенами, дрожал. Звенела посуда в буфете.
Ветер гнал и гнал над крышами косые паруса ливня. Напротив, по балкону заколоченного дома, с сумасшедшим упорством гонялись друг за другом три пустые консервные банки.
Непогода началась вчера. И вместе с ней на остров пришла зима. Холодный фронт ворвался, как показала указкой на синоптической карте теледикторша, с северо–востока, с заснеженных просторов России.