Чтение онлайн

Цыбашева умиляли оккультные грезы о трудовых гипнотических лагерях, где представители звероподобной расы отрабатывали бы карму, по смерти обретая возможность более удачного воплощения, ради высшей космической цели — рождения нового человечества. Нравились истории о первых расах-призраках, состоявших из уплотненного астрала, рассказы о лемурийцах, атлантах и арийцах и ожидаемой шестой расе, в первых гималайских ласточках которой видели себя мэтры Рерихи, посланцы Махатм.

Не случайно в двадцать шестом году Николай-Художник вез восторженное письмо, написанное небуддийским комсомольским слогом: «В Гималаях мы знаем совершаемое вами. Вы упразднили церковь, ставшую рассадником лжи и суеверий… Вы принесли детям всю мощь космоса. Мы признали своевременность вашего движения и посылаем вам всю нашу помощь». Революция была с точки зрения Гималаев теософски-угодным делом.

Последователи мэтров писали, что православие, ставшее тормозом на пути науки и нравственности, как забор держало ум и душу человека в потемках, и Ленину было дано конкретное задание Махатм — уничтожить церковь. Говоря словами Ярой: «Когда колесница направлена ко благу, то возница не отвечает за раздавленных червей».

Забавно было представить Ильича на содержании у Гималаев, в роковом семнадцатом году, привезенным в пломбированном вагоне не из Швейцарии, а из Тибета.

Впрочем, в записях Художника встречался Царь Мира — Майтрейа — и некий таинственный храм, охраняемый монахом с черепом вместо лица, на котором живыми оставались только глаза и язык. Был чернокаменный гроб с мумией прежнего Майтрейи.

Царь Мира творил молитву, приближался к гробу, на крышке появлялись языки пламени, пробегали по стенам, сплетаясь в буквы таинственного алфавита. Из гроба струйками вились мысли бальзамированного мертвеца, и огненные буквы на стенах писали волю Бога. В этот миг Царем постигались все помыслы мира…

В этом контексте ленинский Мавзолей, построенный словно по образу и подобию тибетского храма, выглядел не таким уж бессмысленным.

Кроме экстремистских манифестов и индо-монгольских мифов, было философское обильное многотомье, с космогонией, антропогенезом, апологетикой, догматикой, экзегетикой и противоречивой теогонией. Все это претендовало на научность. Если же вопрос о достоверности сведений все-таки прижимал теософов к стенке, они со всей серьезностью заверяли, что материалы получены из самых авторитетных источников, современной науке пока не известных.

Христианское представление о Боге как о личности было в глазах теософии грубейшей ошибкой, унижающей божество, ибо личность несовершенна и смертна. Бог Мужеподобной был Вечным Дыханием, не обладающим ни самосознанием, ни волей. Ее последователи говорили о внеличностном Боге, который уже представал совокупностью Творцов, чьи сплотившиеся мозги назывались Разумом Вселенским. Совокупность личностей, то есть несовершенных и смертных единиц, давала в результате совершенного, безличностного и бессмертного Бога. Так, один профессор на кафедре был несовершенен и смертен, но все десять профессоров кафедры были совершенны, бессмертны и безличностны.

Теософам приходилось довольно часто обращаться к Библии. Эта неудачная копия древнеиндийских Пуран с грехом пополам объединяла мировые легенды и аллегории. Насильственно приспособленные под историю еврейского народа, они наиболее подверглись искажениям в христианской интерпретации. Пророки и апостолы рассуждали о божественном как чукотские оленеводы о шоколаде. И теософам, с детства знающим как вкус всех духовно-кондитерских продуктов, так и названия ингредиентов, их составляющих, приходилось реабилитировать высказывания этих старательных, но, в общем-то, малообразованных людей до высот эзотерической мысли.

Библейская лестница Иакова была теософским прообразом вечной Эволюции. На ступеньку выше человека стояли Высшие Разумы, они же — Солнечные Предки, Великие Души, Махатмы, Манасы, Манасапутры, Сыны Света, Дхиан-Коганы, Христосы, Будды Сострадания. Они излучали в нижестоящее царство свои низшие принципы и энергии, невероятно высокие и светоносные по сравнению с человеческими, и тем духовно развивали его. Над Высшими Разумами также находились подошвы их божественных родителей, питавших своими низшими энергиями их царство. Под человеческими подошвами был животный мир.

Так, вся всемирная эволюция представала бесконечным воспитательным процессом низших энергий, эманирующих сверху вниз. «Низшее» хоть и звучало несколько непрезентабельно, не было Злом, потому что, по словам ярой половины Художника, Эволюция создала относительность всех понятий.

Древняя аллегория о падших ангелах рассказывала историю устремленных законом Вечной Эволюции и кармы Дхиан-Коганов (в иудо-христианских терминах — Архангелов), падших с Венеры, чтобы воплотиться на Земле в своих астральных двойников, в людей земли, пребывающих в животном состоянии.

Первородный грех оказывался искаженной церковью мировой аллегорией, ключей к которой у христианских отцов-то и не имелось. В теософии грехопадение не содержало греха. Наоборот, в древних символах оно объяснялось как пробуждение ума в человеке.

Рай приравнивался к состоянию блаженного животного безмыслия. Змий открывал перволюдям глаза, являясь символом Высших Предков, искушавших человека могуществом разума и его возможностями. И только не имеющие эзотерических ключей христиане исключали себя из мирового списка народов, поклонявшихся священному символу в личине змея или дракона. Мужеподобная рассуждала о мифическом драконе — Мастере оккультных наук — и приязненно поглядывала на китайцев, у который драконов было много.

Христиане, похитившие у евреев Библию, ничего не поняли из эзотерического учения — так говорила Мужеподобная. Они не отдавали отчета, что их крест — это символ древа и змия, а не орудие пытки, на котором умер знаменитый религиозный реформатор Палестины. С тем же успехом монархисты Франции восемнадцатого века могли носить на шее гильотину как символ, обезглавивший их любимого монарха.

Благоразумные еврейские первосвященники, знавшие частично эзотерическую символику, остерегались проклинать Люцифера — не в пример христианским, не подозревающим, что предают они анафеме космическое отражение Бога, проявленное в Материи.

Приводились слова Христа из откровения Иоанна Богослова: «Я есмь корень и потомок Давида, звезда светлая и утренняя». Христос открытым текстом заявлял, что он и есть Люцифер. «Но кто сейчас слышит Христа?» — вздыхала теософия и в который раз поминала церковников, умеющих переворачивать истинный смысл сокровенного знания.

Только невежественное христианское богословие называло Люцифера или Дхиан-Когана, который выдает себя за Христа, просто — Антихристом…