Пасть
Шрифт:
— Скажи лучше, что с прослушкой? — оборвал Капитан его неуместные воспоминания.
— Что, что… Уши только распухли и у меня, и у Руслана… Вон видишь? — И он откинул длинную прядь седеющих волос. Капитан глянул на него зверем, и Седой тут же перешел на официальный тон: — Докладываю: сегодня персонал отпущен домой после поголовного личного досмотpa. Результат нулевой. Проверены телефонные переговоры за последнюю неделю — внутренние и внешние. Ничего конкретного. Выделено двадцать шесть фраз, похожих на кодовые. Типа “Привезла с дачи одну банку маринованных огурцов”. Будем слушать дальше, а завтра попробуем поработать с любителями огурчиков… Но сдается мне, сплошь пустышки…
— А чего ты ждал? — неожиданно пробасил Эскулап и затянулся очередной беломориной, выпустив на окружающих струю сизо-вонючего дыма. — Ты думал, кто-то скажет, что только что стырил порцию 57-го и желает продать? А голос с забугорным акцентом ответит: “Я есть давать десьять тысьяч доллар и ни одьин цент больше…”
Эскулап сидел в грязном, давно не стиранном халате — толстый, лысый, бородатый, как всегда крайне циничный. Не боялся никого и ничего, уверенный, что уж без него Лаборатория никак не обойдется, — и основания для такой уверенности были. Но сегодня все карты перемешались, вчерашние тузы стали не дороже шестерок… И Капитан посмотрел на Эскулапа с нехорошим интересом. Тот продолжил:
— Почему, собственно, вы все решили, что гипотетический похититель должен был знать, что выносит? Логика может быть простой: если что-то так берегут и прячут, значит, дорого стоит. А тут вдруг внезапно под руку подворачивается контейнер, вроде как и неучтенный. И срабатывает инстинкт хомяка — схватить и утащить в норку. Либо это чисто случайно совпало с поломкой вашего детектора, либо вынесли попросту, в кармане. В троллейбусах, кстати, сотрудники не толкаются, их развозка по домам доставляет…
— Зачем в хомячьем хозяйстве ампула с неизвестным препаратом, судя по маркировке, несомненно, опасным? — Несмотря на скептический тон вопроса, Капитан заинтересовался версией.
— Ну мало ли… Соседскую собаку на даче отравить. Крыс повывести. Или в криминальных целях — извести опостылевшую тещю ядом, от которого любой эксперт-криминалист свихнется. Да хомяки и не рассуждают, тащут все, что плохо лежит. Может ампула проваляться лет десять в кладовке и отправиться на помойку — при генеральной уборке.
— Хорошо. Тогда попробуйте обрисовать, что произойдет, если 57-й съест крыса. Или собака. Или теща. Если ампула разобьется в троллейбусе или мусорном бачке.
— Ничего хорошего не произойдет, — ответил Эскулап мрачно и серьезно. — Будут трупы. Это в лучшем случае. А вот в худшем…
Ночь стояла шикарная, теплая и безветренная — до настоящих белых ночей оставался почти месяц, но все равно было светло — полная, чуть подернутуя дымкой луна отлично освещала окрестности.
Он возвращался к своему коттеджу; перешагнул изгородь, разделявшую участки, стал огибать пруд… У берегов поквакивали лягушки, но как-то вяло, без того азарта, что три недели назад: май, пора лягушачьих свадеб заканчивалась; возле камышей кто-то шумно всплескивал, не иначе во-о-от такие Сашкины караси. Колыванов приостановился, вслушиваясь в этот плеск, далеко разносящийся в ночной тишине, — и тут его прихватило по-настоящему.
Боль была резкая, пронзающая, дающая метастазы: три десятка безжалостных щипцов вцепились во все зубы верхней и нижней челюстей, и тут же в ухо вонзилась и провернулась раскаленная добела игла — провернулась и прошла дальше, в глубь черепа, который моментально превратился в гранату с выдернутой чекой, — и мозг взорвался ослепительной белой вспышкой…
Колыванов застонал. Он сразу понял, что это и что будет дальше; побежал к дому, спотыкаясь, ничего не видя вокруг за ослепляющей стеной боли…
…Началось с ним такое давно, когда Колыванов был двадцатилетним студентом: в один отнюдь не прекрасный день у него заболели зубы — вся правая половина верхней челюсти, резкая боль отдавалась в ухо и в височную часть черепа…
Врачи прогнали по кругу — лор, стоматолог, невропатолог, — но внятного диагноза не поставили. Выписали рецепт на пенталгин — сказали, поможет.
Таблетки действительно на два-три часа доводили боль до терпимого уровня, позволявшего даже посещать институтские лекции. Через какое-то время приступы прекратились и Колыванов мало-помалу забыл этот неприятный случай. И не вспоминал почти три года.
Через три года все повторилось, и в значительно худшем варианте. Деньги у него уже водились, обратился к частным медикам, но результат не обнадежил — диагностировали воспаление троичного нерва.
Можно было покончить с ним раз и навсегда, проведя несложную операцию-рассечение. Но подвижность и мимика правой стороны лица весьма бы отличались от аналогичных функций стороны левой.
А можно было заглушить боль обезболивающими, дождавшись неизбежного улучшения, но тогда приступ мог повториться через непредсказуемый срок — может, через месяцы, может, через годы…
Колыванов от операции отказался, резонно рассудив, что отрезать что-либо куда проще, чем пришить обратно. К тому же случайно он обнаружил прекрасный анестетик, продаваемый без всякого рецепта, — сто грамм водки или аналогичного по градусности продукта снимали без остатка на час-другой все симптомы. Два приступа за последние восемь лет Колыванов пережил успешно, но с такой силой накатило впервые…
…Он влетел в дом, не закрыв двери, бросился к шкафчику, где хранил запас дешевой водки — премию для достраивавших дом работяг. Другого спиртного на даче не оказалось.
Крутанул пробку, срывая резьбу, искать стакан было некогда, приложился к горлышку; пищевод бурно запротестовал, когда по нему покатилась тепловатая жидкость с отвратным запахом плохо очищенного спирта.
Подождал, держа бутылку в отставленной руке — никакого эффекта, резкая боль продолжала разрывать изнутри челюсти, — снова приник к горлышку и долго не отрывал от губ.