Чтение онлайн

— С другой стороны полно места! — огрызнулся один.

— Там дует, — пояснила я.

— А здесь воруют! — заржал другой.

— В том-то и дело, — туманно сказала я и сделала непроницаемое лицо.

Туманные ответы и непроницаемые лица отлично действуют. Я установила это еще в школе на самых прожженных учителях. В институте было еще проще. Преподаватели вуза выбрали более комфортное место под солнцем Дикие орды учеников школы облагораживаются собственным возрастом. Потому у преподавателей вузов нет иммунитета на туманные лица. Никакого.

Особи немного похохотали, дабы сохранить лицо, и удалились с недопитым пивом, оставив нас с Ваней вдвоем. Чего я, собственно, и добивалась.

На моей блузке была застежка до самого ворота, потому я сладко потянулась вверх. Если нет кофточки с вырезом, потягушки могут спасти положение. Я потянулась, полупрозрачная блузка выгодно обрисовала мою грудь и оттенила красивый бюстгальтер. Ваня бросил на меня робкий взгляд и раскраснелся выпускницей Смольного института.

— Не выспалась, — пояснила я и положила голову ему на плечо.

Положила и заглянула в его газельи глаза. Максимально доверчиво. Насколько смогла. Его уровень тестостерона максимально повысился, это было нетрудно определить. Но он сидел сиднем! Как памятник! Я сделала вид, что устраиваюсь на его плече поудобнее, и невзначай, совсем невзначай, коснулась губами его уха. Он опустил голову и уткнулся носом в землю.

Это был запущенный случай. Такого я не видела. Даже в кино. Я решилась на последний шаг. Или Ваня сдаст ЕГЭ — или провалит. Тогда чао, бамбино, сорри! Я поцеловала наиболее доступное мне место, его щеку. Для любого это сигнал, не требующий расшифровки. Можно сказать, что это SOS на женском диалекте. Я поцеловала и замерла в ожидании. Кажется, ожидание было бесконечным, пока до его ретранслятора наконец-то дошло недвусмысленное послание.

Ваня повернул ко мне голову и улыбнулся. И я его не узнала. Его губы вдруг изогнулись луком, и у меня внутри тренькнула его тетива. Его губы изгибались луком, а у меня внутри была его тетива. Так странно. Непривычно. Я улыбнулась в ответ. Просто так. У меня не было ни одной мысли в голове.

— У тебя на плече сидит стрекоза, — сказал он. — Угадай, на каком? Сразу.

— На левом? — без раздумий ответила я.

— Точно! — рассмеялся он и снял стрекозу с моего плеча.

Обычную, городскую. Совсем невзрачную, серенькую. А крылья ее были из тончайшей слюды. Тоньше папиросной бумаги. Они золотились на солнце. Она улетала от нас на волю, и ее крылья вдруг стали розовыми.

Оказалось, Ваня не только красивый, а еще и симпатичный. Надо же! Такое редко бывает. Мы целовались на скамейке в сквере так, что я забыла о своей сумке. Такого со мной не бывало никогда. Целовались до тех пор, пока рядом кто-то не возмутился:

— Безобразие! Устроили тут черт знает что!

На нас смотрел старик с палочкой. Мы с Ваней взглянули друг на друга и прыснули со смеху. Встали и пошли. Старик сел прямо на наше место.

— Если бы старость могла… — на прощание сказала я.

Я люблю, чтобы последнее слово всегда оставалось за мной. Мне так нравится.

— Если бы молодость знала, — проворчал эрудированный старикан.

Мы ходили с Ваней по городу без всякой цели и целовались где придется. Это было не так уж плохо. Можно на людей посмотреть, себя показать. Подурачиться. Мы считали женщин в брюках и хохотали. Получилось больше восьмидесяти процентов от числа встреченных. Я сделала вывод: метросексуальность начинается с женских брюк. А они пустили глубокие корни в женском подсознании. Даже в моем.

— Я не думал, что такая девушка обратит на меня внимание, — произнес на прощание Ваня.

— Я и не обратила. Я развратила.

Я всегда цепляю шутки к чужим словам. У меня такая привычка. Разве я виновата? А Ваня перестал улыбаться, и его глаза снова стали газельими. Надо было исправлять положение. Срочно!

— Ты подобрал неправильное слово. Внимание здесь ни при чем, — я развернулась и ушла.

Пусть думает, если у него есть чем думать. Не додумается — чао, бамбино, сорри!

Дома я вдруг поняла, что лучше было остаться. Разгадывать ребусы не всегда хорошо. Я выглянула с балкона и никого не увидела.

«И пусть! — подумала я. — Лань трепетная!»

А настроение испортилось. На весь остаток дня. Из-за какого-то болвана.

У меня было плохое настроение уже неделю. Нетипичное для меня. Я анализировала свое подсознание и не могла понять, в чем дело. Хотя ответ лежал на виду — Иван-дурак. Но мне противно было даже думать об этом. Я знала только одно, если у меня появлялся менфренд, то у менфренда сразу исчезали другие интересы, кроме меня. Жизнь менфрендов до и после меня не существовала для меня. Они приходили из пустоты и проваливались в пустоту. Иван-дурак после свидания в скверике за всю неделю не позвонил мне ни разу. Это было настолько феноменально, что не укладывалось в моем сознании. Я впервые оказалась кому-то неинтересной. Но думать от таких вещах с самой собой категорически запрещается, можно самой себя сглазить. Дураки приходят и уходят, а я остаюсь.

С другой стороны, я не нежная сильфида. Я предпочитаю действовать, а не ждать манны небесной. В таком случае следует рубить гордиев узел, чтобы не мучиться. Если Иван — дурак, то «чао, бамбино, сорри». Отмучился, забыл и пошел по жизни дальше. Кстати, именно поэтому я сдавала экзамены в первой пятерке жаждущих. Отстрелял — и гуляй смело, пока другие маются в пыточной возле экзаменационного кабинета.

— Как живешь-можешь? — поздоровалась я с Люськой.

— Пока могу, живу, — философски ответила она. Как Сократ в юбке.

— А Радик?

— Что нам надо? — проницательно спросила Люська Лучше бы она не проницала больше, чем следует.

— Ванятка затих, как диверсант, — я разрубила гордиев узел.

— Он тебя боится.

— За что?

— Ты не умеешь говорить нормально. Одни ужимки и прыжки. Психологически устойчивых это утомляет, а неустойчивых пугает.

Оказывается, моя близкая подруга была неблизкой. Она терпеть меня не могла! Я позвонила ей за утешением, а она принялась читать мне нотации. Я сцепила зубы.