Чтение онлайн

— Сколько он угробил моих людей… Каждая жизнь как плевок в лицо. Я посмотрел микрофильмы. Последнего парня я натаскивал самостоятельно. Вы тоже там были, мелькали в кадре за спиной своего доктора. Не мотайте головой, я знаю, что не вы пытали моего сотрудника, но вы были рядом, совсем рядом… Всё только начинается, Юрген Хаген. Он ещё может вывернуться, и тогда за вас я не дам и ломаного гроша. И всё же дело того стоило, разве нет?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Время покажет. Но мне бы не хотелось, чтобы его мучили.

— Странный вы мастер. Нет, правда, странный. Отправляйтесь по своим делам и возвращайтесь к шести. Я не буду посылать за вами людей и тормозить на перекрёстках. Просто убирайтесь! Не мешайте мне радоваться.

С тем Хаген и ушёл, оставив его в полном одиночестве насвистывающим походный марш, отрешённо наблюдающим за тем, как бронированные фургоны покидают стоянку, усеянную радужно-чёрными бензиновыми кляксами.

***

Соединяя перетёршиеся провода латунными клеммами, он зазевался и задел ноготь указательного пальца. Над второпях припаянными сочленениями курился сизый дымок, вонь горелой резины соединялась с запахом подпаленных волос. Закусив губу, Хаген колдовал над чемоданчиком с миниатюрной отвёрткой и паяльником. От напряжения он вспотел, на лбу проступили испарина, подмышки взмокли, разгоряченную и тоже повлажневшую спину охаживал сквозняк от неплотно заткнутых щелей под подоконником.

Вот настоящее мужское занятие. Такое же, как охота.

Как война.

Руку повело, затрясло. Он вцепился в край стола и скорчился, тяжело отдуваясь, повторяя себе: «Спокойно, техник! Дышите глубже…» «Сегодня я проснулся счастливым», — сказал офисный одуванчик, канцелярский волк, решивший принять участие в игре, чтобы заставить ублюдка-доктора немного покричать. Чёрт бы побрал эти древние конструкции, эти клубки проводов, окислившиеся разъёмы, помятые контакты, выгоревшие дорожки; чёрт бы побрал эти схемы, человек устроен куда проще!

Нежилая комната собирала звуки со всего города. Стены резонировали в такт ухающим ударам на заводских полигонах, в такт лязганью мастерских и щёлканью железнодорожных стрелок, отправляющих составы по новым маршрутам. Бдыщ-та-дамм! Его ждали на Фабрике для освоения следующей программы по основам анестезиологии. Полезная вещь. Пальцы дрожали всё сильнее, но тонкая работа была уже закончена, осталось убрать грязь да закрепить винтами кожух. Набор «сделай сам». И это только питание, а что там в блоке гетеродина? В следующий раз понадобятся детали, которых в Райхе нет и не может быть. На кой чёрт Инженер всучил такой антиквариат?

Антиквариат! Он вскочил и принялся ходить от стены до стены, укачивая себя мерным движением. Пасифик — тоже антиквариат, вырождающееся государство, не имеющее представления об истинном значении таких простых слов, как «позаботиться» или «потеха». Не знающее тысячу и один способ переработки человеческого тела в полезный продукт. Можно поклясться, что оружие, которым он располагает, морально устарело и вряд ли физически пригодно к использованию. Что же у них — у нас — есть? Что удалось вспомнить? Романтическую эмпо-чушь? Бисеринки росы на бархатной подушке лопуха? Мазок закатной акварели? Детский смех — горошком, колокольцами? Дельно, ничего не скажешь! Чист как первый снег, как бумажный лист из-под прокатного стана: пытай — не пытай — ни толку, ни символа, ни разумения. Весьма мудро — на случай провала, но теперь-то, теперь…

Я виноват. Простите меня!

— Простите меня! — сказал он в косо разрезанные лепестки пыльной мембраны. — Плохие вести. Будет война! Я принёс вам войну. Пожалуйста, ответьте! Скажите, что мне делать?

Спохватившись, щёлкнул верньером…

И живая тишина, пришедшая на смену безмолвию, выслушала всё, что он сказал.

— Будет война, — сказал он.

«Будет», — согласилась тишина.

— Через семь дней они сломают Стену.

«Через семь дней».

— Семь дней, — повторил он, задыхаясь. — Ведь это так мало — семь дней! Ведь это из-за меня их стало семь. Что вы можете сделать за семь дней?

Молчание.

— Ничего?

«Ничего», — признала тишина.

— Поговорите со мной, — попросил он тихо. — Не может быть, чтобы всё закончилось так. Не может быть, чтобы всё закончилось из-за меня. Я виноват! Я виноват?

И тогда пришёл Голос.

— Йорни, — сказал Голос. — Мой бедный маленький Йорни.

Молодой, и жалобный, и, без сомнения, женский — самый лучший голос на земле, несмотря на скорбь, звучащую в каждой певучей нотке. Он чуть не выпрыгнул из себя от радости, затрепетал всем телом и потянулся к мембране, обнимая ее как чашечку цветка.

— Вы… Вы… Инженер? Какой я дурак! Боже, какой…

— Боже, какой дурак! — воскликнул он с ужасом, возвращаясь в реальность, в звенящий медью Траум, к зубчатым колёсам и адвент-календарю. — Семь дней! Но как же быть с оружием? Нам обязательно нужно какое-нибудь… О-о, — застонал он, понимая. — В самом деле. Вы — мы — никогда ни с кем не воевали, откуда же может взяться оружие. Мы и не думали о нём раньше — зачем? Но сейчас, когда оно так необходимо…

— Территория…

— Верно! — он ударил себя по лбу. — Я кретин. Почему, с какой стати я решил, что она способна вам навредить? Вы и не откупались, просто давали Райху всё необходимое. Территория почему-то хочет ранить меня, но есть письмо, раз за разом мне стараются передать письмо, а я никак не могу его получить, потому что в затылок всегда кто-то целится. Но я всё же возьму его, завтра, обещаю! И тогда станет ясно, что я должен делать.

— Бедный мой Йорни. Бедный маленький Йорген…

— Да ладно, — успокоил он, — всё не так уж страшно. Не терплю драм. Завтра я добуду письмо, прочитаю и пойму, сможет ли что-нибудь на Территории спасти нас. А если нет, я всегда могу взять пистолет и выстрелить в Лидера… и в Улле… и в Рупрехта… и… ладно, это будет запасной план. Не волнуйся, я не подведу! Я так мучился, думая, что подвёл нас… тебя! Мне так хотелось, чтобы ты мной гордилась!

— Я горжусь…

Ветерок-полувздох в ракушку ладони. Он видел её, такую маленькую, сгорбившуюся девочку-женщину, в ореоле ласковых солнечных лучей — это же Пасифик! — и озерца слёз, так и не выплеснувшихся из берегов надежды.

— Только не плачь! — затараторил он, делая весёлое лицо, хватаясь одной рукой за волосы, а другой вцепляясь в динамик, словно желая дотянуться до неё, старательно зажимающей рот, чтобы подавить всхлипыванья. — Пожалуйста, не плачь! Всё нормально. У меня есть план, даже два плана! И я скоро вернусь. Пока не знаю, как, но скоро узнаю, я чувствую, и у меня всё хорошо, я же ещё жив, то есть…

Голос отдалялся, само собой, ведь Луна, перемещаясь к Апогею, уносила с собой самое важное, то, что он хотел бы, но не мог сохранить. Проклятая кальтовская необходимость! Из наушников ещё доносился шёпот — Хаген не мог разобрать слов, но что-то нежное, воркующе-тревожное, и тогда он тоже, забыв о том, что взрослый, о том, что официальное лицо, начал шептать в микрофон какой-то вздор, сплошные гласные, беспомощную морзянку — в ночь, в пустоту, вслед исчезающему маяку… либе-лебен-лебенсборн… куда же ты, не уходи, не покидай меня… неужели уже? Неужели пора? Ведь не подготовился ещё, так многого не увидел, не почувствовал, не понял, едва лишь стала брезжить розовая пыль рассвета на кромке век, ведь нельзя же сейчас прервать, именно сейчас, когда так мягка и тяжела подушка, когда самый чудный, самый волшебный…