Чтение онлайн

Через пять минут матрос шагал впереди отряда и бесцеремонно стучал, а если не заперто, без стука, по-хозяйски входил во дворы, требовал лопаты, топоры, ломы. Подчинялись его командам беспрекословно, хотя иные и смотрели не очень-то добро.

По пути, уже на мосту, Пашка оглядел тех, кто шел рядом. Да, Витька, Гдалька и Васятка здесь, и Яшка-газетчик из Сытинской, и другие знакомые ребята. Должно быть, и их потянуло к матросской бескозырке с развевающимися лентами.

Отряду Орла поручалось возвести баррикаду на Остоженке, помешать прорыву юнкерских и казачьих частей к Замоскворечью, к рабочим кварталам и заводам.

Работа кипела. Валили и вырывали из земли фонарные столбы, катили бочки, опрокидывали заборы. Из окон пустовавших буржуйских домов выбрасывали матрацы, шкафы, кресла. Из чьего-то двора выволокли и перевернули вверх колесами ломовую телегу. Вдали, поближе к Пречистенке, у главного штаба гарнизона, мелькали и исчезали неразличимые тени.

Левым концом баррикада упиралась в дом, на котором красовалась вывеска: "Чайная Бахтина". У входа висели жестянки с нарисованными на них медными самоварами и белыми чайниками.

Когда принялись отдирать жестянки с самоваром, дверь чайной распахнулась. На крыльцо вышел однорукий бородатый человек и, покачав головой, сказал Орлу:

– А ты, матросик, мое заведение не рушил бы! Глядишь, пока воюете, я вас чайком поить стану! Дождит здорово! И холодишко к ночи набирает силу.

Кто-то от баррикады крикнул:

– Да это же наш! Гришка Бахтин! С Михельсона!

Один из пожилых рабочих, рябоватый и тонкошеий, подбежал к крыльцу.

– В торговлю подался, Григорий?

– Да куда же я, братцы, с одной-то клешней?

Орел усмехнулся:

– Кому подарил вторую?

– А тому же Михельсону! Спасибо, адвокат зубастый попался, отвоевал пенсию! Ежели бы обе руки целы были, я бы с вами сейчас плечо к плечу стоял!

Орел похлопал Бахтина по плечу.

– Ладно! Оставим ему, братишки, его баржу? Согласны?

– Свой брат! Бывший литейщик! Душа-то рабочая жива в нем!

Баррикаду возвели меньше чем за полчаса, а оказалась она повыше человеческого роста.

– Флаг бы сюда красный!
– мечтательно сказал Орел.
– И тогда все!

Пашка побежал, постучался в дверь ближайшего дома. Открыла сморщенная старушка. Студенистые глаза равнодушно оглядели Пашку.

– У меня взять нечего, воители! Сама милостыней с паперти живу.

– Нам, бабушка, платочек бы какой красненький или другое что. Только бы красного цвета!

– И детишек в войну запрягли, - вздохнула старуха и ушла в дом, но дверь не закрыла. Через минуту вынесла Пашке красную, заношенную до дыр кофтенку.

– Вот, ежели сгодится на ваше дело...

Улыбнулась странно, будто смотрела на происходящее перед ее домом из далекого далека.

– Годен!
– похвалил Орел, когда Пашка показал ему прибитый к штакетине самодельный флаг.
– Раз красный, значит, наш. Молодец, салага!

За баррикадой таилась тишина, ни одна тень не маячила там, где в сторону Пречистенки сворачивал переулок. Дождик усиливался. Многие с жадностью поглядывали на окна чайной Бахтина. Наконец Орел распорядился:

– Ну вот что, братишки! Похоже, мокнуть здесь доведется порядком. А харч нам боженька с неба кидать не станет, это уж точно! Мы не к его флотскому экипажу приписаны. Кто поближе живет, дуйте, пока затишек, по домам, тащите, что поесть сыщется! Голодный и матрос не воин...

Через полчаса мамка обнимала Пашку. За столом в шинелях сидели Андрей и Сапунов, торопливо допивали чай.

Захлебываясь словами, Пашка рассказывал об Орле, о баррикаде. Мамка, стащив с него промокшую брезентовку, пыталась высушить ее утюгом.

– Снова убежишь, горе ты мое?
– вздохнула она.

– Ну как же, мам...

– А мне одной куковать! Хоть бы Люсенька дело какое подобрала.

Пашка даже подпрыгнул от радости:

– Ты, ма, на Калужскую площадь иди. Там кафе такое, "Франция" называется. Шиповник в ней больницу для раненых устраивает. Знаешь, как она тебе обрадуется!

Мать с сомнением покачала головой.

– Да что я могу, сынка? Не доктор, не фершелица, не сестра милосердная.

– Хоть попить подашь, кто попросит!

Мать не ответила, и Пашка, огорченный, присел рядом с братом.

В Озерковский госпиталь, оказывается, утром нарочный привез приказ: с наступлением темноты двум сотням двинцев прибыть на Скобелевскую площадь для охраны Совета. Стало известно, что, обманом разоружив полк, юнкера, охранявшие Кремлевский арсенал, расстреляли из пулеметов около пятисот человек и теперь угрожают Московскому Совету.

Попивая с блюдечек горячий чай, Андрей и Сапунов то и дело поглядывали в окно.

Наконец стемнело. Они поднялись. Пашка тоже вскочил, натянул брезентовку.

– А ты куда?
– нахмурился Андрей.

– С вами, братка! У нас на баррикаде совсем тихо. Может, в юнкерском штабе и не осталось уж никого? Вдруг все на Совет двинули?

– Не твоего ума дело!
– буркнул Андрей.
– Иди, куда велено!

Но Пашка не послушался брата. Отставив корзинку, которую мамка доверху наложила вареной в мундире картошкой, он напялил шапчонку и бросился к двери.

– Я мигом, мам! За корзинкой забегу. Только гляну, как мимо юнкеров через Красную площадь пройдут!