Пашкины колокола
Шрифт:
Сереют в толпе солдатские шинели и папахи. Может, и Андрюха уже где-то здесь, с ними? Вот бы!.. Вон, гляди, Павел, над высоченными белыми колоннами летит, раскинув копыта, четверка литых коней. Люсик объясняла как-то: Большой театр!.. Будто в ярмарочных балаганах, раскрашенные артисты представляют там и старинную и нынешнюю жизнь. Люсик обещала когда-нибудь взять Пашку с собой, на галерку какую-то...
Над человечьим морем живут-качаются цветы флагов. Похожи на маки в полевой траве.
Вот бы песню такую сложить, про маки - цветы революции. Как раз пришлась бы к месту!
На крыльце думы уже не видно лысого толстяка, на его месте - другой, в чиновничьей шинели и каракулевой шапке, просит тишины, поднимая руки.
– Воевать с заклятыми врагами Руси до победы - наш долг! Отстоим священную славянскую землю!..
Дюжий матрос в бескозырке с разлетающимися георгиевскими лентами одной рукой спихивает чиновного с крыльца.
– Та не слухайте, братишки рабочие, брехню буржуйскую! Ишь - до победы! Тебя бы, пузатого, в окопы! Ишь боров! Граждане, слухайте сюда! В Питере из "Крестов" всех политиков высвободили! А у вас что? В Бутырках, да в Сокольниках и в арбатском арестном наши братья за решеткой томятся! Так они же там за всех нас, братишки! Их тюремщики да жандармы в кровь полосуют, голодом да плетками до смерти доводят! Чего ждем? Пока эта буржуйская говорильня кончится?
– И матрос машет бескозыркой на окна городской думы.
Толпа отвечает сотнями криков:
– Верно, братцы!
– В арбатовском-то арестном большаки с прошлого ноября!
– Даешь Бутырки!
– На Арбат!
– В Сокольники!
– К тюрьмам, товарищи! Освободим наших!
Поздно ночью, лежа в постели, Пашка перебирает в памяти минуты незабываемого дня. Перебирает и сам не может понять, как он и его друзья сумели так много увидеть за один только день?
...Вот вся Москва видится с колокольни, будто с птичьего полета. Сплетение бурлящих улиц. Языками пламени вьются на ветру самодельные флаги: рубахи и женские кофточки, цветастые полушалки и скатерти. Поют и кричат люди, взбирающиеся на что попало. Захлебываются на полный размах гармошки. Бьют барабаны, и медно лязгают тарелки оркестров. И кто-то в толпе пляшет вприсядку...
...Вот двухсаженные, желтовато-грязные стены Бутырской тюрьмы. Напором толпы железные ворота выворочены из стояков прямо с петлями. На дворе появляются арестанты. Пашка нетерпеливо ищет глазами Костю Островитянова. Но его что-то нет.
Худой, костлявый арестант в сером халате и кургузой тюремной шапчонке - его на руках выносят из подвала. Узкая бородка, провалившиеся щеки и такие же провалившиеся, но похожие на раскаленные гайки глаза, испачканные кровью губы.
Он вскидывает худую, как щепка, руку и машет. Кому? Уж не Пашке ли? Ведь и правда, будто ему! Но где же Костя?
От пивной на углу парни с гиканьем катят пустую бочку. Худого арестанта поднимают на нее. Он говорит, изредка сплевывая кровью в носовой платок. Он не размахивает руками, как иные, а, наоборот, прижимает стиснутые кулаки к груди.
Засыпая, Пашка опять слышит его глухой, но налитый силой голос:
– Товарищи! Друзья! Спасибо за досрочное освобождение! Мы знали, что оно неизбежно, как завтрашний день...
Радостный смех и крики приветствуют арестанта. Чуть подождав, он вскидывает над головой стиснутые в замок руки. И вновь - тишина, такая чистая и прозрачная, что Пашке слышен звон капели и чириканье воробьев.
– Товарищи!
– покашляв, с усилием говорит худой.
– Не обольщайтесь первой победой! Пусть она не ослепит вас! Она - только начало! Будем бдительны, как никогда! Царя нет, но сидят на своих сундуках фабриканты и заводчики! Они легко не отдадут награбленного! Попытаются перехватить, отнять у нас только что обретенную власть!
Пашка смотрит кругом с недоумением: зачем этот чахоточный говорит так? Ведь революция!
Но толпа встречает слова арестанта криками:
– Дело! Верно! Справедливо!
– Даешь нашу, рабочую революцию!
– Царя-то нет, а Рябушинские, да Михельсоны, да прочие мильонщики остались! Не враз от награбленного отрекутся!
Кто-то невидимый спрашивает за спиной Пашки:
– Арестант - он кто?
– Фамилию не упомнил, - отвечает другой.
– Из поляков, вроде. По тюрьмам да каторгам годы мотается.
– И впрямь будто из могилы его, сердешного, вытащили! На платке кровь, видишь? И сам-то как есть шкелет!
Пашка хочет оглянуться на голоса, но рядом с бочкой замечает Островитянова! Да, да, того самого Костю, которому носил передачи. Пробирается к нему.
– Костя!
Островитянов узнает Пашку сразу, смеется, протягивает навстречу руки.
– А-а, Павлик!
– Обняв, крепко прижимает к себе Пашку.
– Ну, как житуха? Хотя... Давай помолчим. Феликсу трудно говорить!
Когда арестант перестает говорить и его осторожно снимают с бочки, Пашка спрашивает:
– Ему как фамилия?
– Каторжнику этому?
– с невыразимой нежностью улыбается Костя. Дзержинский ему фамилия!
– И наклоняется к уху Пашки: - А из наших, институтских, есть здесь?
– Не знаю, - признается Пашка.
– Как-то не разглядел, не приметил. Народу-то сколько!
– Ох, до чего же по ребятам соскучился! По воле, по солнышку, по свежему ветру!
...Потом в Пашкиной памяти возникает багровое и растерянное лицо Обмойкина - заводские отнимают у него револьвер и "селедку", срывают шнур со свистком и полицейскую бляху... Торопливо, трясущимися руками запирает ставни Ершинов. С жестяным дребезгом рушатся на тротуар вывески с царским гербом и гордыми позолоченными буквами "Поставщик Двора Его Императорского Величества". Кто-то с веселой лихостью пляшет на такой вывеске, и чьи-то каблуки выколачивают дробь-чечетку на царском портрете, выброшенном из окна полицейского участка.
И сам Пашка, возвращаясь вечером в Замоскворечье, не удерживается, со всего маху ступает расшлепанным башмаком на царский портрет... Вот тебе, вот! За мамку, за Андрюху, за калечных солдат, побирающихся по улицам. За всех нас!.. Это ты виноват, ты!
И опять - горящие раскаленным железом глаза в темных провалах и строгий голос: "Будем бдительны!" И хоровой крик, взлетающий над толпой:
– Дае-ошь! Дае-о-ошь нашу революцию!
20. ПОСЛЕ ФЕВРАЛЬСКОЙ...
Заводские гудки на следующее утро молчали, но Пашка все равно проснулся чуть свет. Да и вряд ли он спал по-настоящему. Вчерашний день удивительно перемешался в его сознании с событиями из прочитанных книг, с рассказами Люсик о героях прошлого.