Партизанский фронт

Природа нашей земли своевольна и щедра. Пожелает да и обнаружит широту своей натуры разом, соберет воедино все заповедное, что дарит покой и радость человеку. Разольет чистейшей воды глубокое озеро, пустит вокруг него березовый хоровод, а выше обнимет приозерье прозрачными рощами дубов, ветерок же заправит такой свежестью, что глотнешь ее раз, и выветрилась усталость да печаль из души человеческой.

Урочище Ореховец, что раскинулось не так далеко от города Мурома, было именно таким замечательным и неповторимым уголком Средней России. Двухэтажные дома, спрятанные в зелени неподалеку от озера, еще не так давно были образцовым санаторием. Должно быть, прежним обитателям этого озерного побережья жилось здесь привольно, радостно и беззаботно. Но на нас, новых жильцов санатория, это, увы, не распространялось. Жаркое цветение лета, прохлада озерных вод, покой дубовых рощ, крыша над головой — все это было каким-то чужим, далеким, хотя и окружало вплотную. Солнце неколебимо сияло каждый день, но небо оставалось для нас грозовым. Летнее небо тысяча девятьсот сорок второго года.

Лагерь в Ореховце жил по законам военного времени. Режим, учеба, короткие передышки. И ожидание. Приказ о назначении и убытии из лагеря мог прийти в любой день. В какую область, в какой отряд, под чье командование? Никто в точности не мог пока ответить на эти вопросы. Точно было известно только одно: скоро в тыл врага. Сведения с фронтов были тому предвестниками. Язык сводок Совинформбюро был для кого-то скупым, для нас же весьма красноречивым…

Месяц-два назад мое положение было вполне определенно. Передовая. Блиндаж. Автомат в руках… Потом вдруг вызов в штаб, затем приказ, и вот я, молодой и годный к службе кадровый политработник, на спецсборе в бывшем санатории у тихой заводи. И если теперь мои боевые перспективы были неясными, то воспоминания мои были четки и ярки… Вот Двинская крепость, откуда я в составе стрелкового полка в июне сорок первого выступил на защиту рубежей Отчизны. Вот и деревня Осовец на Любанщине, отчий дом. Там, за линией фронта, остались отец и мать, шестеро малых братьев и сестер. Чем я мог сейчас помочь им? Далеко от них был и старший брат Александр, служивший до войны где-то под Выборгом. Больше года не было от него никаких известий. О младшем брате Николае я знал только то, что после окончания военного училища он командовал взводом пехоты на западе Белоруссии.

Но вскоре нашему ожиданию пришел конец. Однажды отзывает меня в сторонку лейтенант Андрей Кисляков:

— Есть хорошие новости. На днях, Иван, отчаливаем — и полный вперед. Курс — в белорусские леса. Я уже получил назначение. Теперь тебя вызывают в штаб.

Лагерь встревоженно гудел. Сообщение о назначениях вызвало мгновенную разрядку того нервного напряжения, которое скопилось в дни неопределенного ожидания решения судьбы, общей теперь для всех вместе и каждого в отдельности.

В самом штабе, напротив, царило видимое спокойствие, но в этом подчеркнутом спокойствии неуловимо ощущался накал той энергии, что вот-вот должна была сообщиться всему составу сбора в Ореховце, чтобы спаять людей в единое целое, создать неожиданную и грозную для врага силу.

Полковник, принявший меня в штабе сборов, был немногословен, не по годам сед. Я никогда не встречал его раньше. Только впоследствии мне стало известно, что полковник, разговор с которым оказался решающим для моей судьбы, был представителем ЦК КП(б) Белоруссии. Он ведал подготовкой партизанских отрядов к активным действиям в глубоких тылах противника. Его беседа со мной была лишена всякой героики, но эти простые и будничные по тем временам слова отдавались во мне горячими толчками крови.

— Принято решение направить вас за линию фронта заместителем комиссара пока еще только ядра партизанского отряда. Будете развертывать и вести партизанскую войну в одном из районов Белоруссии. Края, надо полагать, вам известные. Учтите, задание ответственное и трудное.

Итак, то, чего я в душе, признаться, смутно опасался, теперь произошло. Мне, кадровому военному, привыкшему к военной форме, дорожившему ею, предложено сменить ее на ватник и брюки, заправленные в сапоги, — одеяние лесных бойцов-партизан. Этот психологический барьер пришлось тогда переступить многим, и каждому он дался ценой определенной эмоциональной встряски. Собравшись с мыслями, я ответил, что, безусловно, постараюсь оправдать оказанное мне доверие. Мои слова звучали, наверное, не так твердо, как бы мне того самому хотелось. Но полковник и виду не подал, что заметил мое состояние. Не меня первого обращал этот человек в «партизанскую» веру.

— Ясно. Другого ответа от вас и не ждали. Конкретные задачи обсудим позже. А теперь — в расположение, не теряйте времени. Подготовка отряда должна быть предельно мобильной.

Я вышел из штаба.

Теперь требовалось как следует все обдумать, разобраться в том, что же это такое — партизанская жизнь. В нашем отряде не было никого, кто партизанил и мог бы поделиться личным опытом партизанской войны. Не было никого, кто бы готовился к этому делу заранее и располагал бы теоретическими знаниями по этой части. Я, например, прошел положенную воинскую подготовку, обстрелялся под вражеским огнем, постиг вроде бы законы откровенного и прямого боя на линии передовой, но применительно к военным действиям в условиях глубокого вражеского тыла вся моя наука казалась туманной абстракцией. А ведь многие бойцы отряда не имели и вообще никакого боевого опыта.

В юности я прочитал не одну книгу о партизанах гражданской войны. Из этих книжек крепко засел в памяти их героизм, революционная доблесть, романтическая самоотверженность. Но вопросы организации партизанской жизни в них остались как-то в стороне. К тому же сама тактика и стратегия партизанской войны в новых условиях не могла не измениться в корне. Мощные танковые соединения, массированное применение авиации с воздуха, насыщенность быстрыми в маневре механизированными частями — ничего этого не было тогда и в помине, а теперь стало жестокой действительностью не только действующих армий, но и любого тылового района.

Всплывали в памяти и хрестоматийные образы героев народного сопротивления Отечественной войны 1812 года — угрюмые бородачи с рогатинами да вилами, яростная старостиха Василиса, гикающие на скаку казаки в бурках, с пиками наперевес и кривыми шашками наголо. Все это в прошлом! А как сейчас? Но, странное дело, именно эти школярские воспоминания навели меня на нужную мысль. Наиболее отчетливой фигурой партизанской эпопеи мне представился прославленный Денис Давыдов, с его ясным пониманием задач глубокого рейда по тыловым коммуникациям противника, абсолютной уверенностью во всенародной поддержке такого дерзкого предприятия. Я немедленно отправился в библиотеку, отыскал «Войну и мир» и начал читать.