Парма

…Нина вдруг очнулась. Она только что во сне ловила яркую бабочку, долго гонялась за ней по солнечному лугу и вот схватила за пламенеющие крылья. Схватила и бросила: крылья были обжигающе холодны…

— Ой, да тут вода натекла!

Растерянно Нина приподнялась на полу.

В полутьме матово белело запотевшее окно. На противоположной стене перекрещенным квадратом отпечаталась тень от рамы. За окном светлело, а в избушке было мрачно и копотно, как в чулане.

На нарах, на полу, зябко завернувшись в одеяла и телогрейки, спали ребята. Пол мокрый, у железной печурки скопилась вода…

Нина вскочила, взглянула на часы Василия Терентьевича, висевшие на косяке: без четверти шесть. Казалось, только сейчас она прилегла, а прошло уже пять часов.

— Ну и здорово мы спали! Это с одежды столько воды. Замерзли, наверно, все?

На узких нарах голова к голове — рядом не уместиться — лежат долговязый Витя Пенкин и маленький, круглый, как калач, Миша. Витя, сонный, стащил с него короткое сырое одеяло, и Миша весь скорчился от холода, подтянул колени к самому подбородку. На других нарах спят Наташа и Валя. Вот и весь «плацкарт», всего на четверых.

Конечно, на нарах могла бы спать и Нина: это для девочек Василий Терентьевич оборудовал «плацкарт», но Нина сама уступила место Вите. И даже не уступила, а так получилось: ночью, после работы, он присел на нары отдохнуть и заснул. Нина не стала Витю будить — осторожно сунула ему под голову рюкзак и укрыла одеялом. Пускай спит. А Миша Калач забрался на нары уже позднее. Его от Витьки ни днем, ни ночью веревкой не оттащишь.

На полу тоже ребята спят вповалку, где попало. Ближе к окну устроились два Гриши и Петя, дальше остальные — ни много ни мало, двадцать два… Двадцать два человека из далекого поселка Кедрачи!

— Ой, ведь и Петька в луже! — испугалась Нина, схватила Петю за оттопыренный ворот ватника и, тяжелого, обвислого, оттащила к нарам. Спит Петька так крепко, что в колокол бей, не добудишься. «А? Кто?» — бормочет, невидящими глазами окидывая стены, и снова засыпает.

Среди спящих нет лишь Василия Терентьевича. Только сейчас Нина это заметила.

Переступая через ребят, прошла к порогу, резким толчком открыла дверь, низкую, тяжеленную — просто так, взявшись за скобу, ее не отворишь. Влажный холод упруго обдал лицо. Слепящая белизна резанула по глазам, и свежий воздух защекотал в горле, будто Нина глотнула родниковой воды.

«Сколько снежищу навалило, опять работушки будет!»

Жмурясь от света, Нина звонко крикнула в сторону скотного сарая:

— Василь Терентьевич, вы та-ам?

Никто не отозвался.

Сарай и так едва виднелся — стоял под угором низкий, покосившийся, прикрытый лапами елового подлесья. А теперь все сравняло снегом и не поймешь — сарай ли то, или сугроб? В сарае — застигнутые бедой телята. А беда случилась нешуточная: три ночи сряду валил снег. В июне-то!

— Василий Терентьевич! — еще раз крикнула Нина и, не дожидаясь ответа, побежала.

Ноги грузли в мокром снегу. Ступишь — дыра остается, такой снег тяжелый да вязкий. Если бы не на горе, то, наверно, была бы уже под снегом вода.

Возле прясел Нина остановилась и тут увидела, что ворота сарая настежь распахнуты, и от них на выпасы ведет черный, словно выпаханный след ушедшего стада.

«Да неуж Василь Терентьевич один угнал телушек?!»

Нина всплеснула руками и помчалась обратно к домику, сильно дернув на себя дверь, громко крикнула с порога:

— Вы, засони! Вставайте!

Первым проснулся Витя Пенкин, сел на нарах, бессмысленно вытаращив глаза. Заворочались Наташа и Валя, чмокнул губами Миша Калач. Пружинисто подпрыгнул и суматошно завертелся подвижный Гриша-младший; а Гриша-старший встал не быстро — он никогда не спешил.

Очнувшийся Петя вслепую подполз к остывшей печке, привалился к ней спиной. «А? Кто?» — с закрытыми глазами повторил и опять бессильно уронил на грудь голову.

— Да вставайте же! — снова крикнула Нина, вбежала в избенку и начала тормошить ребят. — Василь Терентьевич давно пасет стадо, а вы тут… Вставайте!

И ожила изба. Продрогшие ребята вскакивали с сырых лежанок, «продавали дрожжи».

— Опять «снежки» катать? — спросил Гриша-младший, все еще суетясь, мешая другим собираться.

— А ты как думал? Что тебе, взял да и растаял снег сразу? Посмотри вон, сколько его навалило!

— Ничего я не думаю, катать так катать, — согласился Гриша и, затянув поверх телогрейки потуже ремешок, присвистнул простуженным носом: — Айда, ребята!

И ребята, бухая сапогами, выбежали из дома.

Никто не думал, не гадал, что так обернется этот поход. Когда собирались, там, в Кедрачах, было тихо и солнечно. Наступали белые ночи, и солнце лишь ненадолго спускалось за горизонт. Не гасла заря. К середине ночи она только бледнела и широкой светлой полосой перемещалась к востоку.

В селе шли сборы, приготовления к большой дороге. Уже восьмой год, сразу после окончания учебы, местные школьники уходят на уральские альпийские луга, именуемые здешними старожилами до обидного просто: Цепёлские поляны. Еще называют их Кваркушем. Кваркуш — одна из вершин Северного Урала, но, в отличие от других, не просто гора, а безлесное взгорбленное плато. Склоны этого плато и прилегающие к нему склоны других вершин и есть альпийские луга.

Обычно желающих идти на луга много — с первого по десятый класс! Но идут лишь лучшие из лучших, «любимчики», как говорят те, кому дорога на поляны по разным причинам заказана. Ведь здесь не только поход. Ребята угоняют на Кваркуш телят и ждут пастухов. А они поднимаются на плато позднее и пасут животных на сочных травах до конца лета. Осенью гонят домой уже настоящих коров да быков — шутка сказать, ведь за каждые сутки телята прибывают в весе по килограмму!

Нынешние участники похода знали по многочисленным рассказам про плохую дорогу, про редкие красоты Кваркуша, знали и о крутом нраве «Белого шамана» — так кто-то в шутку назвал неожиданные переломы погоды в горах. Летом там всего можно ожидать: и лютых буранов, и снегопадов, и обложных дождей. Облачность километровой толщины лежит на земле иногда неделями — густая, промозглая, скрывающая все вокруг.