Параллельные прямые
Шрифт:
— Цок! Цок! Цок!
Только стройные изящные ножки могут издавать такой чарующий перестук, тревожа и заставляя вскипать волной и без того горячую литовскую кровь. Наверняка пассажирка с этого поезда. Француженка, не иначе. Толстопятые немки, словно тюлень ластами шлёпают, а не копытцем бьют, несмотря на всю свою схожесть с лошадьми. Особенно с лица. А эта…. Какая она? И ведь точно идёт к нему. Больше на перроне и нет никого. Только беспокойный Шарикус в будке, но он не в счёт.
— Цок! Цок! Цок!
Вот сейчас приблизится, окликнет на своём языке ангельским голоском, спросит что-нибудь. Езус Мария, как же с ней разговаривать? Как объяснить таинственной незнакомке, что зовут его Казимирас Ионаускас. Как сказать что холост, что сердце его не занято? А все разговоры про соседку, соседкину свекровь и соседскую бабушку — не более чем гнусные наветы русских агентов ОГПУ.
Стоп! Русские…. А вдруг это большевистская комиссарша возвращается с выполнения задания с окровавленными по локоть руками? На поезде написано «Париж — Москва». Нет, вздор. В этом случае за спиной раздавался бы скрип кожаной тужурки и шлёпанье мокрых валенок. А тут….
— Цок! Цок! Цок!
Казимирас медленно повернулся, смакуя томительный момент перед встречей с прекрасным. Что…? А где…? Куда…? Сзади, как и прежде, не было ни души. Наваждение? Вот до чего коммунисты довели! Железнодорожник снял фуражку, вытер выступивший, несмотря на мартовский холодок, пот, и прислонился к столбику. Нужно срочно обратиться к врачу! Или в политическую полицию. Русский поезд привёз в Литву заразные галлюцинации. Да, это точно они. Слышите…, слышите хрустальный перезвон ручейка? Словно по весне вошёл в сосновый лес, что насквозь просвечивается солнцем, и забрёл по колено в прозрачнейшую воду. Проклятые галлюцинации. Всё как наяву, только ногам тепло. Но это от горячечного бреда.
Внизу, у самой земли, что-то фыркнуло, и Ионаускас опустил голову. Длинная собака на кривых ногах, с лисьей мордой и болтающимися ушами опустила ногу и побежала дальше по своим делам.
А длинные когти по растрескавшемуся асфальту:
— Цок! Цок! Цок!
Такс спешил. Чувствительный нос бывалого охотника чуял запах костра. А что он обозначает? Правильно — шашлык. Нужно только тихо-тихо подойти к пирующим, чинно усесться на виду, и провожать каждый кусок жалобными глазами голодного дистрофика. Кто откажет? Главное, чтобы под рукой ни у кого не оказалось палки или обломка кирпича.
Он остановился и ещё раз вдумчиво принюхался. Вот оно! Нет, что-то не так. Чихнул и недоумевающее покрутил головой. Какие странные люди тут живут. Наверное очень бедные. Иначе зачем, вместо дров или древесного угля, собираются жарить мясо на горящей собачьей будке? Так не делается.
Нехорошие предчувствия заставили такса распластаться на грязном асфальте, благо короткие ноги позволили сделать это мгновенно. Сверху просвистел брошенный мстительным железнодорожником фонарь. Промах. Нет, попал. Только в будку, тлеющую от удачно приземлившегося окурка деникинской сигареты. Вспыхнувший керосин широким веером плеснул на стену вокзала, где из-под штукатурки проглядывали чуть подгнившие брёвна.
— Вот я тебе! — Казимирас погрозил кулаком охотнику и бегом скрылся в одной из дверей выходящих на платформу.
«За специями пошёл», — решил такс, мысленно прикидывая, где же может быть спрятано мясо. Не считать же таковым безродную дворнягу, что, выпучив в ужасе глаза, безуспешно рвётся со своей цепи?
Кажется, Ионаускас не смог отыскать перец и лаврушку, и потому через пару минут выскочил с двустволкой в руках.
В это же самое время в одном из вагонов мирно продолжалась затянувшаяся с вечера пирушка. Господа офицеры изволили устроить небольшой проворот. Всё в рамках приличий. Никаких баб-с, по причине полного отсутствия оных в поезде.
Полковник Дёмин поставил пустой стакан на столик, погладил объёмистый живот, и тяжело вздохнул:
— Эх, господа, научишься в скитаниях по заграницам употреблять всякую гадость. Разве это коньяк? Вы помните, какой он должен быть настоящий?
— Шустовский?
— Ну, вспомнили. Хотя бы армянский, каким нас Юденич в Эривани на Рождество угощал. Запамятовал, в каком это году?
— Это когда Вы, Николай Константинович, козла шашкой рубили?
— Перерубил же? А не Вы ли, Дмитрий Иванович, изволили на него турецкую феску одеть?
Скуластый казачий офицер-забайкалец улыбнулся, вспоминая весёлые фронтовые времена.
— Вы же сами, господин полковник, убеждали меня, что Энвер-паша — рогатое животное с неприятным запахом. Сиречь — козёл.
— Я же не совсем это имел ввиду, — Дёмин взглядом измерил остаток коньяка в бутылке. — Впрочем, ежели мы бы тогда пили Шустовский….
— Поверите, в жизни его не пробовал. Только издали видел, — смущённо признался есаул Хванской.
— Думаете я его вёдрами хлестал? Единый раз только, обмывая первые офицерские погоны. Да и то зря. Разве можно запомнить и прочувствовать вкус, если перед тем пили шампанское, водку, и ярославскую мадеру?
— Сочувствую. А не знаете, что сейчас в Литве пьют? Грех ведь большой — проехать всю страну, и не приобщиться к местной культуре.
— За чем же дело стало, Дмитрий Иванович? Давеча мимо окошка абориген промелькнул. Если желаете, окликните его и пошлите в буфет.
Хванской надел выгоревшую фуражку с жёлтым околышем и достал из кармана бумажник.
— Только у меня местной валюты нет.
— И не нужно. Это же Европа. За франк Вас обцелуют с ног до головы, а за два франка на руках до нужного места донесут.
— Да Вы националист, Николай Константинович.
— Я? Ну уж нет, увольте, — не согласился Дёмин. — Просто не люблю инородцев.
— А как же…? — Есаул покосился на уснувшего уже князя Башарова.
— Алишер? Помилуй Бог, Дмитрий Иванович, причём тут татары? Я же Вам про нерусских говорю.
Полковник замолчал, привлечённый движением на платформе.
— Что же он делает, сука? Ложись!
Оба упали на пол одновременно. Заряд дроби кучно влетел сквозь оконное стекло и попал в зеркало на купейной двери. Есаул поёрзал, пытаясь сбросить со спины острые осколки, и сделал попытку подняться.