Пандем
Шрифт:
Больше он никогда не видел этой тетрадки. И мама, как выяснилось спустя много лет, не видела тоже.
Бурное отрочество Александры завершилось ее замужеством; тихое отрочество Лерки длилось и длилось, превращаясь в обузу, во всяком случае для родителей. Говорить с ней по душам не было никакой возможности — ни в детстве, ни теперь. Она молчала, спокойно улыбаясь, и не шла на откровенность ни с кем; эта стальная поверхность под изумрудным газоном внешнего спокойствия временами восхищала Кима, ему казалось, что из сестры вышел бы отличный хирург — но Лера была учительницей английского языка. Каждое утро она шла в гудящую, как трансформатор, очень среднюю школу и на три четверти ставки учила малышей стишкам, как заклинаниям, а подростков грамматике, как тарабарской брани. Недостаток денег восполнялся частными уроками. Ким молча считал, что Лерка занимается не своим делом.
Личной жизни у Леры Каманиной не было никакой — вплоть до прошлого лета, когда она невесть как познакомилась с Игорьком. Тот называл себя продюсером, носил темные очки и просторный пиджак песочного цвета; он был сноб, держался уверенно и говорил красиво, затягивался со значением, выпускал сигаретный дым с глубоким подтекстом. Что именно он спродюсировал и каковы его творческие планы, никому так и не удалось узнать, но Лерка, прежде закрытая и молчаливая, сделалась теперь упрямой и замкнутой; вероятно, глубоко внутри она прекрасно понимала ничтожество своего избранника, и столкновение между этим знанием и страстной, жертвенной любовью делало Кимову сестру невыносимой.
Роман с продюсером продолжался несколько месяцев и оборвался, оставив Леру опустошенной и несчастной. Все вздохнули с облегчением — бестолковый угар этих ссор-примирений успел вымучить не только родителей, но и Кима, и Александру. Прошел месяц, Лерка едва-едва начала возвращаться к жизни, когда телефон, как на грех, снова разразился продюсерским звонком. Новый год был нервным, запах елки мешался с едким благоуханием сердечных капель, Лерка со своим продюсером исчезли на три дня, и Ким в какой-то момент счел, что прикрикнуть на маму — единственный способ прекратить зарождающуюся истерику…
Потом Лерка появилась, бледная и отрешенная, день пролежала лицом к стене, вечером вышла на кухню и сказала маме, что Игорек, разумеется, женат. С тех пор прошло три месяца, Лерка благополучно овладела собой и вполне избавилась от болезненной привязанности, тем не менее звонок Александры не мог означать ничего другого, кроме…
«Пандем?»
«Да?»
«Как ты собираешься решать проблемы взаимоотношений мужчины и женщины?»
«Никак. Это личное дело каждого человека».
«Хорошо… Я могу закрыть вопрос с Игорьком прямо сегодня. И он больше никогда не позвонит моей сестре… Имею ли я право так поступать?»
«А почему ты меня спрашиваешь?»
Ким задумался. И правда, почему? Он так давно не пользовался ничьими советами…
«Хорошо, ладно. Мы с тобой — и ты, и я — знаем, что Лерка не особенно счастлива. Ты представляешь себе, какая встреча или иной поворот судьбы способны переменить ее жизнь к лучшему?»
«Да».
«Ты это сделаешь для нее?»
«А ты? Ты спрашивал меня, следует ли тебе поговорить наконец с Игорьком… Что это, как не поворот судьбы?»
«Я могу прогнать Игорька, но ничего не могу дать взамен».
«А я могу привести к ней на встречу человека, с которым ей будет лучше, чем в одиночестве. Без моего вмешательства они никогда не встретятся. Слишком маловероятное событие… Но тогда ты скажешь, что я кукловод. Или сваха. Или еще что-нибудь обидное… Нет?»
«Не знаю».
«Во-о-от… На одной чаше весов пусть будет счастье Лерки — не гипотетическое, а вполне реальное. А на другой — мое право на вмешательство. Если в вопросах, касающихся жизни и смерти, я буду решителен — то в вопросах так называемого счастья…»
«Если Лерка — сама — попросит тебя?»
«Проще. Но ситуация касается ведь не только Лерки. Второй человек…»
«А если он тоже попросит?»
«Совет да любовь».
— Игорь Жанович у себя… Простите, а вам назначено? Как вас представить?
Ким огляделся. Ничего себе офис, с рыбками пираньями в аквариуме, с тяжелым секьюрити (или как они называются?) на стуле у входа.
— Ким Андреевич Каманин, по поручению Каманиной Валерии Андреевны.
Секьюрити смотрел со своего стула — без неприязни, но и без радости.
— По коридору, налево, — сказала секретарша после коротких селекторных переговоров.
Ким зашагал по ковролину, буро-зеленому и плотному, как слежавшаяся прошлогодняя листва. Над головой остро светились встроенные в потолок лампочки; Ким нажал на ручку тяжелой двери и бесшумно, будто охотник в логово, вошел в продюсерский кабинет.
Хозяин восседал в черном кожаном кресле с высокой спинкой. К чисто выбритой щеке его доверчиво прижимался телефон, на месте глаз бликовали темные стекла очков; помещенный в естественную среду обитания, Игорек выглядел солидно и внушительно. Прикрывая дверь, Ким как бы ненароком повернул колесико замка-защелки.
Игорек говорил с кем-то — отрывисто и властно. Кивнул Киму, приглашая сесть и подождать; Ким сел и подождал. Игорек закончил разговор не терпящим возражений приказом, положил трубку на широкий черный стол, обернулся к Киму:
— Вы от Леры? Вы ее брат?
— Да, — сказал Ким.
— Не понимаю, зачем Лере понадобилось вмешивать посторонних, — Игорек поморщился. — Говорите. У меня пять минут.
Ким встал. Обошел комнату, лавируя между черной кожаной мебелью; остановился прямо перед Игорьковым креслом, присел рядом на край стола.
— В чем дело? — резко спросил Игорек.
Ким протянул руку и снял с него очки. У Игорька оказались голубые, удивленные глаза с широкими зрачками.
— Да как ты…
Ким поймал Игорька за запястье и опрокинул обратно в кресло. Игорек молча рванулся к телефону. Ким снова его опрокинул и навалился сверху; обе Игорьковы руки утонули в трясине кожаных подлокотников, причем левую руку Ким придавил коленом.
— Оставь ее в покое, — просто, почти равнодушно сказал Ким.
— Ты, сука…