Овсянка
Шрифт:
– Куда твои дружки дели тело? – проговорил наконец он.
– Ка… какие дружки? – шепотом переспросил Антон.
– Это вам лучше знать, что у вас за дружки-извращенцы.
– Нет у меня никаких извращенцев… Какое тело? Что вы несете? – закричал Антон, сообразив наконец, о чем его спрашивают. – Хватит с меня Дашкиного тела! – взвизгнул он.
– Что ж она, по-твоему, сама из морга ушла? – прошипел дознаватель. Рот Антона наполнился медной слюной.
– Из морга? Ушла?! – взвизгнул он и тут же понял, что не чувствует ни капли удивления. – Сама… Она-то? Конечно, сама, – хихикнул он.
– Урод… – просипел дознаватель и влепил ему пощечину. Антон свалился со стула, все еще хихикая, чувствуя, как шевелятся на голове волосы. Ощущение было совершенно новое. Оно показалось Антону таким забавным, что он зашелся от смеха и тут же осекся от страшной боли в груди.
– Не сметь… – прошептал дознаватель и заорал куда-то в коридор: – Врача сюда, живо!
– Я хочу домой, – сказал Антон и свернулся в клубок.
Где-то далеко выла сирена скорой; но звук уже затихал и вскоре совсем исчез, проглоченный плотным серым туманом. Человек, правивший телегой, был загорелым и обветренным – обычный дядька, который много времени проводит на улице, – но Антон сразу узнал его.
– Что ж ты так неосторожно? – укоризненно спросил Человек с черным лицом через плечо. Антон с виноватой улыбкой развел руками. На дне телеги валялись мешки, набитые чем-то мягким; от них пахло соломой и землей, и открытыми по весне силосными ямами, и лежать на них было удивительно удобно. Старая лошадь, прихрамывая, тащила телегу сквозь мглу.
Послышался скрип, и из-за серой пелены проступил конский силуэт. Антон напрягся было, но верхом на лошади никто не сидел. Она постепенно выдвигалась из-за тумана, и вскоре уже видна была телега, неторопливо двигавшаяся наперерез. Возница Антона натянул вожжи, пропуская ее. Телега прошла совсем близко. Ею правил высокий, чуть полный человек в очках, с темно-серым, как мокрый асфальт, неподвижным лицом. Он глядел прямо перед собой и, казалось, не замечал их. Антон сглотнул и открыл рот, собираясь окликнуть его.
– Не надо, – тихо сказал возница.
– Куда он? – шепотом спросил Антон.
– В Белохолмск, куда же еще. В настоящий, – с нажимом добавил тот, и Антон, недоумевая, пожал плечами.
– Помогите лошадкам на корм!
Прохожий сунул сотенную бумажку, но девочка обиженно покачала головой.
– Не, я не могу просто так деньги взять, так нечестно.
Глаза у девочки были большие и яркие, как у куклы. Она поправила челку, и прохожий заметил на ее гладком лбу круглый шрам, похожий на сигаретный ожог.
– Кто ж это тебя так приложил? – сочувственно спросил он.
– Да был один козел… – помрачнела девочка. – Вы посидите на лошадке хотя бы, а? У вас фотик в телефоне есть? Мы вас сфотографируем!
Прохожий улыбнулся и, крякнув, полез в седло.
Глядя вслед Конану, Антон думал, что, конечно, совершенно невозможно жить без добрых воспоминаний – как не может жить разрезанный пополам человек; и что вечное веселье Конана все-таки было маской, раз уж бедняга не нажил в Москве ничего, что помогло бы ему держаться. И о Дашке он думал. О том, как в нее влюблялись или просто стремились будто к желанному трофею, и она раз за разом капризничала, изводила, но в конце концов впускала этих людей в себя, – а они оставались ей чужими. Как ревность и обида разъедали Дашкину душу, пока такой же обиженный город не поглотил ее, не сделал своим орудием. И о себе думал, о том, что был таким же черствым чужаком, и о том, что все-таки спасся, сбежал, хоть и высокой ценой, но остался собой, целым, а не обглоданным…
Конана скрыла мгла. Лежа на мешках, Антон задремал, а потом проснулся и стал смотреть вперед, туда, где мелькали уже какие-то цветные отблески. Впереди горбился возница, загораживая обзор, и Антон, взволнованный приятным предчувствием, привстал, чтобы лучше видеть.
Прошло совсем немного времени, и из тумана, в окружении сопок и белопесчаных озер, встал город О. И тогда Антон все понял и закричал, молотя кулаками в спину Человека с черным лицом, но тот даже не обернулся, было уже поздно, и теперь Антону навеки предстояло существовать в воображаемом городе, сотканном только из добрых воспоминаний, – единственному живому среди призрачных мертвецов.