Чтение онлайн

Стояла часовенка с восемнадцатого века. Сказывали, что поставил ее на развилке дорог какой-то барин в знак благодарности господу за то, что ватаги Пугачева на пути к Волге миновали его поместье. Видимо, в те времена здесь на ровном, еще незаовраженном лугу среди ковыля и других цепких трав пролегал широкий торговый путь. Овраги появились позже. Один из них подкопался под часовенку. Она сползла, словно на салазках, примерно на сажень и выглядывала на Сядемку, как притаившийся в секрете ратник.

Часовню пробовали ломать, на камне видны неглубокие щербины. Кладка не подалась, и ломатели успокоили себя тем, что сбили со штыря крест.

К этой часовенке и прибило в двадцатом году гонимого голодом Емелю. Когда он подошел, в часовенке уже обитала стайка чумазых оборванцев. Емеля отдал десятилетнему атаману последнее свое достояние — складной нож со штопором, и ребята потеснились.

В то время на стенах еще виднелись бледные изображения Николая Мирликийского: вот он выхватил из рук палача меч, вот приказывает торговцам везти хлеб голодающим городам…

Законы стайки, в которую попал Емеля, были суровые. Кто к вечеру не принесет шамовки, ночевать не пускали. Каждый имел кличку: либо обрубок фамилии, либо особую примету. Емелю прозвали фонарь, вероятно, потому, что он смущался и краснел до ушей, когда кто-нибудь, воротившись с «дела», начинал бесстыдно «травить» о своих подвигах.

Кроме рассказов о делах и марухах жители развлекались стрельбой из рогатки. Тот, кому удавалось сделать камушком отметину на фигурке чудотворца, получал копейку. Спокойную жизнь нарушали облавы. Пацанов, разбегающихся по поскотине, арканили проволочными петлями и отправляли в детприемник. Ловили и Емелю. Он убегал далеко, но всегда возвращался в часовню. Так прошло два или три года. Беспризорники подросли, стали воровать нахальней.

Сядемцам надоело запираться от маленьких разбойников, и однажды Емеля, в очередной раз побывавший на казенных харчах, увидел вместо ветхой сосновой дверцы под образом Николая Чудотворца железную дверь и лабазный замок на приклепанном засове. Такой капитальный, надежный заплот не мог сотворить никто, кроме Гордея Николаевича.

Неумело выматерившись, Емеля отправился в Сядемку и нанялся к Федоту Федотовичу в батраки. Работником он оказался на диво смышленым и старательным. Ловко орудуя на подворье, он помогал и в машинном товариществе, и успевал бегать в школу. К шестнадцати годам он сидел уже в пятой группе и вел делопроизводство в конторе.

К сожалению, способности рано созревшего паренька распространились и в другие области. Как-то под вечер Федот Федотович услышал подозрительный шум в сарае. Он открыл ворота и увидал Катерину, отбивавшуюся от молодого делопроизводителя. Ярость Федота Федотовича поразила всех домочадцев (за исключением Катерины). Он отхлестал Емельяна уздечкой и выбросил его пожитки на улицу.

Была осень. Моросил дождик. Емельян постоял у оврага и пошел куда глаза глядят. За избами приветливо мелькнула белая стена часовенки. Он кинулся к Кабанову, выпросил у него ключ и очутился в обители, которая семь лет назад приютила его.

Бобылем Емельян проживает в часовенке третий год. У него тепло и уютно. Древние картинки, усеянные, словно оспинами, следами камешков, завешаны броскими плакатами, полученными в отделе агитации и пропаганды. На одном скалилась жирная харя кулака, прямо в глаз ему угадывала шпора колесного трактора. На разукрашенном лубке плясали красный молодец и комсомолка в алом платочке. Под картинкой написано:

На подушке, на столе, на тумбочке раскинуты рукодельные салфетки, даренные Емельяну «со значением». Над кроватью на соломенной циновке нарисован желтый лев с подведенными тушью женскими глазами.

Сюда, на каменные плиты пола, и притащили избитого Емельяна. Притащили и бросили, как был, в полушубке и в буденовке.

— Живой? — спросил, войдя, Роман Гаврилович.

— Живой, — отозвался он, не открывая глаз. — Ладно, разбеглись… А то бы я им… я им…

— Как себя чувствуешь?

— Лучше всех… На спине лежать хорошо. На боку больно. В ушах гудит — спасу нету.

— За что они тебя?

— За симпатичную рожицу.

Роман Гаврилович взял с тумбочки белую книгу, стал ее перелистывать. Это был стенографический отчет Одиннадцатого съезда Российской коммунистической партии, изданный в 1922 году.

— Эту книгу ему Шевырдяев подарил, — пояснила Катерина. — Велел всю наскрозь прочитать.

— Кто вопрос поставил? Шевырдяев? Вот тут. На полях.

— Ну-ка, зачитай, где.

— А вот где: «Нам приходится делать непомерно новое дело… в котором будет, несомненно, ряд ошибок. Главное: надо трезво уметь смотреть, где такие ошибки допущены, и переделывать все с начала. Если не два, а даже много раз придется переделывать все с начала, то это покажет, что мы без предрассудков».

— Я, Роман Гаврилович, — сказал Емельян. — Я ставил вопрос…

— Да как у тебя рука поднялась такую книгу марать? Это же речь Ленина! О политических ошибках. Какие тут могут быть вопросы?

— Ошибки ошибкам рознь. В деревенской политике ошибаться никак нельзя. Поскольку кроеного не перекроишь… Мне чего-то говорить тяжело… Оклемаюсь, тогда…

— Говорить тут нечего. Нужно не говорить, а ликвидировать политическую неграмотность. Ты все-таки секретарь ячейки.

— Ладно тебе, — посоветовала Катерина. — Сперва ему ожить надо, а уж потом неграмотность ликвидировать.

Она тряхнула салфетку, сердито прочла вышитые инициалы, переложила ее ледком и прижала ко лбу Емельяна. Под голову сунула буденовку.