Отшельник
Шрифт:
– Городской, что ли?
Он был настроен весело, словоохотливо, ласково поругивался и всё хвалил Савелия:
– Большой это утешитель! Я вот прямо его душой живу, у меня своя душа злостью, как волосом, обросла. Я, брат, отчаянный...
Он долго расписывал себя страшными красками, но я ему не верил.
Старуха вышла из пещеры и, низко кланяясь Савелию, сказала:
– Уж ты, батюшка, не сердись на меня...
– Ладно, дружба...
– Сам знаешь...
– Знаю: всяк человек бедности боится. Нищий - никому не любезен, знаю! Ну, а всё-таки: бояться надо бога обидеть и в себе и в другом. Кабы мы бога-то помнили - и нищеты не было бы. Так-то, дружба! Иди с богом...
Парень шмыгал носом, смотрел на старика боязливо и прятался за спину мачехи. Пришла красивая женщина, видимо - мещанка, в сиреневом платье, в голубом платочке, из-под него сердито и недоверчиво сверкали большие серовато-синие глаза. И снова зазвучало обаятельное слово:
– Милая...
Олёша говорил, мешая мне слушать речь старика:
– Он всякую душу может расплавить, как олово. Великий он помощник мне, - без него я бы наделал делов - ой-ой - каких! Сибирь...
А снизу возносилась песня Савелия:
– Тебе, красота, всякий мужчина - счастье, а ты - говоришь эдакое злое! Милая, - гони злобу прочь; гляди-ко ты: что люди празднуют? Все наши праздники - добру знаменье, а не злобе. Чему не веришь? Себе не веришь, женской силе твоей не веришь, красоте твоей, а - что в красоте скрыто? Божий дух в ней... Мил-лая...
Взволнованный глубоко, я готов был плакать от радости, - велика магическая сила слова, оживлённого любовью!
До поры, когда овраг налился густою тьмой облачной ночи, Савелия посетило человек тридцать, - приходили солидные деревенские "старики" с посохами в руках, являлись какие-то угнетённые горем, растерянные люди, но более половины посетителей - женщины. Я уже не слушал однообразных жалоб людей, а только нетерпеливо ждал от Савелия его слова. К ночи он разрешил мне и Олёше разжечь костёр на камнях площадки, мы готовили чай и ужин, а он, сидя у костра, отгонял полой армяка разное "живое", привлечённое огнём.
– Вот и ещё денёк отслужил душе, - сказал он задумчиво и устало.
Олёша хозяйственно советовал ему:
– Напрасно ты денег не берёшь с людей...
– Не подходяще это мне...
– А ты с одного возьми, другому отдай. Вот мне бы дал. Я бы лошадь купил...
– Ты, Олёша, скажи завтра ребятишкам - прибежали бы ко мне, у меня гостинцы есть для них, - много сегодня бабы натаскали разного...
Олёша пошёл к ручью мыть руки, а я сказал Савелию:
– Хорошо ты, дедушка Савёл, говоришь с людьми...
– То-то вот, - спокойно согласился он.
– Я ведь сказывал тебе, что хорошо! И народ уважает меня. Я всем правду говорю, кому какую надо. Вот оно что...
Улыбнулся весело и продолжал, менее устало:
– А - особо хорошо с бабами я беседую, - слышал? Это, дружба, так уж бывает у меня: увижу бабу али девицу мало-мале красивую, и взыграет душа, вроде как цветами зацветёт. У меня к ним благодарность: одну вижу, а вспоминаю всех, коих знал, им - счёта нет!
Воротился Олёша, говоря:
– Отец Савёл, ты за меня поручись перед Шахом в шестьдесят рублей...
– Ладно.
– Завтра. А?
– Ладно...
– Видал?
– торжествующим тоном спросил меня Олёша, кстати наступив мне на ногу.
– Шах - это, брат, такой человек: издаля взглянет на тебя - так и то рубаха твоя сама с плеч ползёт в руки ему. А придёт к нему отец Савёл, перед ним Шах собачкой вертится; на погорельцев сколько лесу дал...
Олёша шумел, возился и мешал старику отдыхать, Савелий, видимо, очень устал; он сидел над костром понуро, казался измятым, рука его взмахивала над костром, пола армяка напоминала сломанное крыло. Но Олёшу невозможно было укротить, он выпил стакана два водки и стал ещё более размашисто весел. Старик тоже выпил водки, закусил печёным яйцом с хлебом и вдруг негромко сказал:
– Ты иди домой, Олёша...
Большой, чёрный зверь встал, перекрестился, глядя в чёрное небо.
– Будь здоров, отец, спасибо!
– сунул мне тяжёлую, жёсткую лапу и послушно полез в кусты, где спряталась тропа.
– Хороший мужик?
– спросил я.
– Хороший, только следить за ним надо, - буен! Жену так бил, что она и родить не могла, всё сбрасывала ребятёнок, а после - с ума сошла. Я ему говорю: "За что ты её бьёшь?" - "Не знаю, говорит, так себе, хочется да и всё..."
Замолчав, он опустил руку и, сидя неподвижно, долго смотрел в огонь костра, приподняв седые брови. Лицо его, освещённое огнём, казалось раскалённым докрасна и стало страшно; тёмные зрачки голых, разодранных глаз изменили свою форму - не то сузились, не то расширились, - белки стали больше, и как будто он вдруг ослеп.
Он двигал губами, - ощетинясь, шевелились редкие волосы усов, - словно он хотел сказать что-то, но - не мог.
А заговорил он всё-таки спокойно, только вдумчиво, как-то особенно:
– Это со многими мужиками бывает, дружба: вдруг хочется бабу избить, без всякой без вины её, да ещё - в какой час! Только вот целовал её, любовался красотой, и тут же, в минуту, приходит охота - бить! Да, да, дружба, это бывает... Я тебе скажу - я сам, смирный человек, нежный, уж как я женщин любить умел, до того, бывало, дойдёшь - так бы весь и влез в неё, в сердце ей, скрылся бы в нём, как в небесах голубь, - вот как хорошо бывало! И - тут её ударить, ущипнуть как-нибудь больнее хочется, и ведь щипал, да! Взвизгнет, спрашивает: что ты? А тебе и сказать нечего, - что тут скажешь?
Я изумлённо смотрел на него и тоже не знал, что сказать, о чём спросить, - поразило меня его странное признание. А он, помолчав, снова заговорил про Олёшу.
– После того, как жена обезумела, Олёша ещё хуже характером стал, находит на него буйная блажь, проклятым себя считает и всех бьёт. Намедни мужики привели его ко мне связанного, в кровь избили всего, опух весь, как хлеб коркой кровью запёкся. "Укроти, говорят, его, отец Савёл, а то убьём, житья нам нет от зверя!" Вот как, дружба! Дён пять я его выхаживал, - я ведь и лечить умею маленько... Да-а, дружба, не легко людям жить, - охо-хо! Не сладко, дружба ты моя милая, ясные глаза... Вот - утешаю я их, н-да!