Отрочество 2
Шрифт:
Найдёныш был затащен на жаркую кухню, раздет догола с молчаливого разрешения Мишки, и тщательно осмотрен на предмет других повреждений, коих оказалось немало. Синяки, следы ремня и розог, ожоги от цигарок и какие-то странные кровоподтёки на теле, будто бы ево щипали с подвывертом.
– Охти… – повторил повар тоном одновременно жалостливым и зверским до предела, и тут же рявкнул столпившимся кухарям, – а вы чево встали?!
– Не серчай, Пров Василич, – не пугаясь, отозвался один из них, – чичас водички тёплой принесу, обмыть, а потом уже и сметану.
– Чево стоишь-то, ирод!? Живей!
– Я… – начал было Мишка, но тут же спрятал полтину назад. Нельзя обижать людей!
Несколько минут спустя найдёныш был вымыт, обмазан и перевязан везде, где токмо и возможно, а Пров Василич перестал хлопотать наконец, и внимательно глянул на подростка.
– Так… – дёрнул плечом Мишка в ответ, – братом будет.
Вздохнув прерывисто, повар перекрестил их, и долго молчал, глядя из дверей вслед удаляющимся к солнцу фигурам.
– А вы чево встали?! – вызверился он на работников, обнаружив их наконец рядом с собой, откровенно бездельничающими, – На кухню, живо!
Щедро раздавая тычки и оплеухи, он снова превратился в тирана.
Поглядев на найдёныша и поймав ответный робкий взгляд васильковых глаз, Мишка задумался ненадолго, и вытащил сперва полтину, а потом и все невеликие деньги, што у него были с собой. Пересчитав, он решительно направился к извозчикам. До Замоскворечья, где живёт дед, не близко, малой не дойдёт, тем паче в таком состоянии.
– … явился? – дядюшка, надёжно уперевшись в утоптанную землю двора крепкими ногами в добротных юфтевых сапогах и сцепив руки перед собой, вперил в Мишку неласковый взгляд, не пуская в дом, – Никак нужны стали?
Надтреснутый баритон полон яда, раздражения и… глухой тоски, даже какой-то мольбы. Увы… по малолетству и застарелой обиде за родителей Мишка не готов к примирению.
– Обхожусь, – оскалил кипенно белые зубы подросток, – в подмастерья портняжные вышел, да не твоими заботами. Деда позови. Ну! Скажи – внука ему нашёл.
– Да ты… – дядюшка смерил ево взглядом, потом перевёл глаза на малыша. Судорога исказила заросшее бородой лицо… иль показалось?
Мужчина без лишних слов скрылся в доме, шуганув любопытствующих домашних, и парой минут спустя на крыльцо вышел ветхий старик в старообрядческой поддёвке, щурящийся подслеповато на внука.
– Дед, – колючий, кинжально щетинившийся подросток куда-то пропал, и старика обнял любящий внук, тяжело дышащий и смаргивающий слёзы.
– Я… вот, – отстранившись, – Мишка присел рядом с найдёнышем, – внука тебе нашёл, воспитывать. Со мной у тебя здоровски вышло, так вот решил ишшо воспитанника тебе найти.
– Как тебя зовут хоть? – спохватился подросток, наклонившись к малышу.
– Дармоед, – робко отозвался тот, глядя на нево через непролитые в глазах слёзы, – а ишшо Нахлебник.
И будто мороз от этих слов – до самых костей. А ребёнок застеснялся и заробел от внимания взрослых. Опаска в глазах, а ну как што не то сказал? Не так? И сжался.
– В приюте сказали, пока не запродали дядьке Никифору в нищую учёбу, што я Филипп, – выпалил он с облегчением и улыбнулся робко.
– Филиппок, значица, – старик неожиданно легко присёл перед малышом, – ну здравствуй, внучек.
– Дед? – распахнул тот глазёнки, – Де-да… я знал! Знал! Завсегда, што ты найдёшь меня!
Несколько коротеньких шажков, и ребёнок врезался в старика. Тонкие ручки обхватили старческую шею, и старик, чуть помедлив, обнял ево в ответ. Уткнувшись в седую бороду, мальчик ревел, несвязно обещая стать самым-самым, только штобы дед завсегда рядом! И столько счастья сиротского было в этих слезах…
Получасом позже в горнице собрались все домашние, и Мишка негромко, штобы не разбудить заснувшево на коленях у найденново деда Филипка, рассказывал сокращённую версию произошедшево.
– Дело богоугодное, – выслушав молча рассказ, перекрестился дядька после раздумчивого молчанья, придавив взглядом домашних, – выправим документы, и станет наша семья чуточку больше.
И будто гнёт тяжкий с плеч спал, даже и дышать легче стало. Разговор было пошёл живее, и казалось бы – вот он, повод примириться…
… но нет. Подростковый максимализм и обида на умерших родителей, отрезанных в своё время от семьи. А ведь могли бы жить, если бы не… Просто в нужное время не оказалось рядом тех, кто готов помочь
… и начётническая упёртость главы семейства, привыкшего держать домашних в кулаке, ломая их «хочу» через своё понимание «надо».
Так и разошлись – с глухой тоской и обидой. Не примирились. Не в этот раз.
Срезая по дворам где-то можно, Пономарёнок торопился вернуться в мастерскую. Волнуются небось! Сунулся на Хитровку, да и запропал, тут небось любой заволнуется!
И чорт ево дёрнул пойти…
Мишка мысленно одёрнул себя – нет, никак не чорт! Ангел нашептал, не иначе! Братика нашёл, пусть даже и такой ценой.
«– А вот ни жалею! – вспоминая убитых, ожесточённо думал он, будто ведя диалог с кем-то неведомым, – Потому как не люди это, ни разочка не люди! Бесы в человеческом обличии, вот ей-ей!»
Ближе к дому он совсем заспешил, потеряв всякую осторожность.
Тяжёлый толчок в спину… и сильные руки, подхватившие ево накрепко, вывернув локти за спиной. Мишка забился пытаясь вырваться, безуспешно лягаясь ногами.
– Етот? – хрипло поинтересовался похититель.
– Ён самый! – Подростка обдало запахами нечистого, давно немытого тела, водки и табака, – Рази упёр имущество наше самодвижимое, то стал быть, сам таким станет, хе-хе! Ручки-ножки поломаем, язычок подрежем, и будет христарадничать до нескорой смертушки! Хе-хе…