Чтение онлайн

Впереди показался еще один прямой участок. Я слегка прибавил скорость, чтобы поддразнить преследователя. Увидев, как он набирает скорость, чтобы снова протаранить меня, я резко нажал на тормоза и вжался в кресло, чтобы подушки максимально смягчили удар - подголовник показался мне слишком хлипким.

От торможения капот "форда" прижало к земле, а зад, напротив, приподнялся. Я услышал у себя за спиной скрежет шин джипа о гравий: Вилли тоже затормозил: хотя и с некоторым опозданием. Нос джипа тоже пошел вниз, что мне и было нужно. Его передний бампер оказался под моим задним бампером. Удар получился на славу. Металл выл и крушился, но я вовремя сообразил, что у "форда-универсала" бензобак в одном из крыльев, спереди, а потому удар в зад был опасен только для кузова.

Машины, сцепившись друг с другом, остановились. Прежде чем Вилли мог открыть стрельбу и пока он по-прежнему жал на тормоза, я, напротив, дал полный вперед, надеясь, что Вилли не настолько приподнял мой "форд", чтобы задние колеса повисли в воздухе. Они, правда, какое-то время покрутились вхолостую, но затем "поймали" грунт, и мой "универсал" отделился от джипа. Отъезжая, я оглянулся и понял, что острый выступ для крепления прицепа сделал свое дело, пробив радиатор машины Вилли. На дорогу хлынула бурая дымящаяся жидкость.

И все же джип смог тронуться и поехать за мной. Прекрасно понимая, что песенка джипа спета, Вилли бросил его в последний путь. Я стал отрываться от него без особого труда. Вскоре джип стал испускать пар, словно чайник на плите, а потом и застыл посреди дороги. Тогда я остановил "форд" ярдах в ста от джипа и преспокойно вылез, зная, что с такого расстояния Вилли не сможет причинить мне особого беспокойства - револьвер тут уже был плохим помощником. Я вынул свой "смит-вессон". Я спешил к Вилли. Теперь настала пора довести дело до конца.

– Хелм!
– услышал я крик Вилли.
– Хелм! Подними руки вверх, брось оружие и иди ко мне.

Я посмотрел на него и вздохнул. Обидно. В его досье утверждалось, что он раньше был неплохим агентом. Возможно, он и оставался таковым, но против меня он оказался слабоват. В нашем деле опасно ненавидеть - и любить - больше необходимого. Это мешает соображать.

Вилли вытащил из машины Бобби Принс и поставил ее перед собой, отойдя в сторону так, чтобы их не застилал пар и дым от искалеченного джипа. Он стоял, нацелив ей в спину свой ствол - возможно, это и был "магнум" 44-го калибра, но издалека я не мог сказать наверняка. Да, с такого расстояния ему в меня не попасть. Я решил приблизиться ярдов на двадцать пять, даже на двадцать.

– Бросай оружие, Хелм! Бросай или я ее застрелю.

Господи, опять одно и то же! Как им только не надоело! Как-нибудь на досуге я сяду и посчитаю, сколько раз меня пытались поймать на этот прием.

Он, похоже, знал, что мы с Бобби переспали. Он также знал, что она освободила меня, испытывая ко мне уважение или что-то в этом роде. Он полагал, что это возлагает на меня определенные обязательства, даже если я не влюбился в нее по уши. Он в этом не сомневался. Как-никак я для него был представителем нации, славящейся сентиментальностью по отношению к детям, собакам и женщинам.

Очень обидно. Конечно, его ум парализовало желание не просто видеть меня мертвым, но видеть меня мертвым на его условиях. Он ненавидел меня слишком люто, чтобы умертвить меня быстро и без боли. Он хотел сперва потешиться вволю. И как очень многие мерзавцы его типа, Вилли считал, что обладает монополией на хладнокровную жестокость. Он тешил себя мыслью, что превзойдет в этом любого.

– Стой или я разможжу ей позвоночник!
– крикнул он.

Я вскинул револьвер и всадил ему пулю в правый глаз.

Когда я очнулся в больнице, то сразу вспомнил главное: узкую горную дорогу, джип с разбитым радиатором, из которого валит пар, и дюжего парня, прячущегося за высокой блондинкой, которая не спускала с меня глаз.

Она знала, что я собираюсь сделать - что я обязан сделать и что это означает для нее. Я надеялся, что она понимала: иного выбора у меня не было. Если бы я бросил револьвер, то Вилли просто убил бы нас обоих - после того, разумеется, как вволю позабавился бы. Мой план означал хорошие шансы на успех для меня - и некоторые, пусть не очень большие, для нее. Все определялось моими снайперскими качествами.

Я помнил выстрел. Я помнил то чувство удовлетворения, которое иногда охватывает стрелка еще до того, как цель поражена. Я сделал все, что мог. Остальное зависело от удачи, рока, Всевышнего. Был момент, когда мне показалось, что мне и на этот раз улыбнулась удача. Но тут умирающий нерв послал прощальный сигнал умирающим мускулам руки Вилли, и его палец нажал на спуск револьвера, прижатого к спине Бобби...

Мгновение спустя я подошел к ним. Вилли был мертв. Я в этом убедился, но все равно, прежде чем наклониться к девушке, я оттолкнул ногой револьвер 44-го калибра. Она подавала еле заметные признаки жизни, но все же это была жизнь, а не смерть. Она смотрела на меня голубыми глазами, которые расширили боль и ужас. Я хотел было пробормотать какую-то чушь насчет того, что, мол, очень жаль и так далее, но на это было просто жаль тратить время. Соболезнования и сожаления никогда еще не смогли вогнать вылетевшую пулю назад в ствол.

– Я хочу...
– прошептала Бобби.
– Я хочу...

Они всегда хотят чего-то, но чего именно, так и не могут мне сказать. Ее голос затих. Я стоял на коленях возле ее тела на пыльной дороге, и в руке у меня был "смит-вессон" с одним пустым и четырьмя целыми патронами. Но стрелять мне больше было не в кого. Теперь я лежал на больничной койке с повязкой на голове и жуткой головной болью и пытался вспомнить, как я сюда попал.

В дверь постучали. Я не успел прокашляться и сказать "входите", как на пороге появился Мак. Я смотрел, как он приближается ко мне, и испытывал приятное чувство оттого, что он счел необходимым посетить меня на моем одре... Он ведь редко покидает Вашингтон, а я сильно сомневался, что меня доставили туда, потерявшего сознание в переделках, которые я никак не мог вспомнить.

Мак был одет, как всегда, достаточно консервативно, словно банкир. На нем был серый костюм. Но глаза его под черными бровями, резко контрастировавшими с седыми волосами, не имели ничего общего с глазами банкира. Это были глаза человека, который имел дело не с деньгами, но с человеческими жизнями.

– Как дела, Эрик?
– спросил Мак.

– С моего берега ничего не видно, - отозвался я. Голос у меня был хриплый, срывающийся.
– А что говорят эскулапы? Голова у меня просто раскалывается. И где я?