Отец
Шрифт:
«Неужели она нашла свою судьбу и от радости расцветает и хорошеет?» — думала Женя, глядя на подругу.
Вика снова стянула свои рассыпавшиеся волосы платочком, как бы между прочим сказала:
— А послушайте, что Соколов удумал: дачку хочет строить на своем участке; вот бы, говорит, объединить садочки в один, то-то можно красоту навести!
— Н-да, мысль хозяйственная. — Александр Николаевич покачал головой, словно показывая, что не хочет говорить о глупостях и не сердится на тех, кто затевает никчемные разговоры. — А расскажите мне, девчата, на заводе что?
— Порадовать новостями не можем, — заговорила Женя. — В газете прямо признаемся: первомайский праздник встречаем с пятидневным опозданием в выполнении плана. Словом, на чьей-то улице праздник, а у нас…
— Ну, насчет чужой улицы — это ты зря, — остановил Женю Александр Николаевич. — Праздник на нашей советской улице.
— Но, Александр Николаевич! Страна после съезда как новой жизнью начала жить, а наш завод все так же скрипит, — горячо возразила Женя.
— Недовольна? Обидно? — усмехнулся Александр Николаевич.
— Больше чем обидно. Ветра свежего на заводе нету…
— Поговорите, поговорите с ним про завод, а я пойду-ка ужин приготовлю. На заводе план штурмуют, а он мучится, что в сражении не участвует. — Варвара Константиновна встала и пошла на дорогу, неторопливо шагая в войлочных туфлях и хозяйски оглядывая участок, словно соображая, что из овощей и где она нынче рассадит. — Алеша, бери Таню, домой пора, — крикнула она детям, закидывавшим землей догоревший костер.
От Александра Николаевича не ускользнуло, что Варвара Константиновна ушла тогда, когда Сергей Соколов, отставший-таки в работе от Марины и Анатолия, убрал в рундук заступ и надевал пиджак, собираясь уходить. «Разговор будут продолжать дорогой», — подумал он и сердито сказал Жене:
— А ты можешь почуять, какой на заводе должен быть свежий ветер?
— Вот Вика пусть расскажет о своей проблеме, и судите сами о состоянии заводской атмосферы.
Вика уперла кулаки в бока и, расставив крепкие ноги, взглянула на Александра Николаевича вдруг злыми зелеными глазами.
— И расскажу, отец, да только к чему? Вы-то разве чем поможете теперь? — Вихрящейся, гневной скороговоркой она рассказала о своей идее сокращения числа контролеров на заводе. То, что она не сцепилась с Бутурлиным, как надо было бы, и ушла из редакции ни с чем, наполнило ее сейчас жгучей обидой. — Совесть рабочего, его душу со счетов скидывают такие-то, — закончила она.
Александр Николаевич слушал сноху, опираясь руками о скамейку, подергивая острым плечом и сердито хмурясь.
— Это верно, помочь я вам не в силах уже, — сказал он покорно. — А вот насчет Бутурлина ты зря, мудрый он мужик… и партийный в высшей степени.
— И хитренький, — вставила Женя.
— Вот именно, — согласилась Вика. — Статью отказался печатать: холостой выстрел, говорит, будет. Послушать его, так хронические неполадки на заводе не от нас зависят; виновато несовершенство государственного руководства.
— Вроде контрика, значит, Советская власть плоха? — усмехнулся Александр Николаевич. — Нет, уж если Леонид Петрович говорит о серьезном, так говорит подумавши. Может, и правда, тут пополитичней надо действовать.
— Вот-вот, — снова загорячилась Вика. — Он нам и толковал насчет производственной политики…
Александр Николаевич посмотрел на Вику. «Ну, теперь ты меня слушай», — приказал этот твердый взгляд блеклых карих глаз, лишь в зрачках теплившихся жемчужно-серым неярким светом.
— Ишь ведь ты, чего сказала, Виктория: дескать, чем ты, старик, теперь поможешь. И она вот… — Александр Николаевич повел ладонью, словно обозначая путь, которым ушла Варвара Константиновна. — Развлеките, сказала, старика беседой о заводских делах, а сама с Сергеем Соколовым пошла секретный сватовской разговор продолжать… А стариковское слово вам не нужно?
Александр Николаевич сказал это так, что Женя почувствовала себя страшно виноватой.
— Нужно, нужно! — воскликнула она, приласкиваясь к нему.
— То-то. Через два дня вы пойдете на первомайскую демонстрацию. Конечно, из книжек всяк знает, какие были маевки и демонстрации до революции. А мы, старики, их по жизни своей знаем. Семьдесят лет назад в американском городе Чикаго рабочие устроили огромную стачку. Были столкновения с полицией и кровавые расправы над пролетариями. Эти события и были началом пролетарского боевого праздника…
— Ах, как же это я!.. — удивилась Женя. — Не догадалась. Это в газете заиграло бы: Америка — родина Первого мая, и там до сих пор империалисты хозяева, а мы в который раз будем праздновать свободно…
— Свободно? — почему-то строго спросил Александр Николаевич и ответил: — В тридцать девятый. Привыкнуть к свободе за такой срок можно до того, что и смысл ее понимать перестанешь… Так-то, вроде вас, и Егор Кустов ко мне пришел. Жаловался на Гудилина.
— Гудилина и мы знаем, — осторожно вставила Вика. — Что же Кустов про него говорил?
— А что и все говорят. Барин. Когда в цеху работы нет, сидит в конторке с книжками, учится. А как заштормит на заводе, так он тигром становится. Тут все его таланты сверкать начинают. А самый главный — неуважение к рабочему.
— Ну и что же вы ответили Егору Кустову? — спросила Женя.
— А что ответишь человеку, который партийную работу ведет в массах? Забыл Егор Кустов, что такое политическая свобода. Пришлось ему объяснить, что его партийная работа — это есть высшее проявление на деле свободы рабочего класса. Он, конечно, понял меня, да вдруг возьми мне и брякни, что Гудилины и есть те люди, которые вроде как последствие культа личности. А хотя бы и так. Вся партия не испугалась осветить перед народом, что такое культ личности и какие в нем были опасности, а Егор Кустов боится начать Гудилину поворачивать голову куда нужно. Тут я Егора назвал трусливым политиканом и попросту погнал.