Отец
Шрифт:
— В молодости у меня было не так, — заговорил он с Дмитрием, снова выйдя в коридор покурить. — Когда у нас с женой только один ребенок был, так я, как увижу, что барахлом обрастаем, — ложную тревогу устраиваю: ну, — командую жене, — новое назначение с переездом получаю, и срочное. Гони все лишнее в комиссионку… А теперь… Их вон, троих-то, в комиссионку не сдашь.
Подполковник продолжал жаловаться на свои житейские неустройства, но уже с добродушной насмешкой. В кителе с начищенными пуговицами, с орденскими планками на груди (среди которых была ленточка Александра Невского), подтянутый, он выглядел так, словно был на службе. Теперь по всему было видно, что он человек энергичный и служака деятельный.
Когда настало время обеда, подполковник сказал, что ему надо заправиться по-настоящему, по-мужскому, и пригласил Дмитрия в вагон-ресторан. За столом, просматривая меню, он рассердился, что нет щей и приходится брать куриную лапшу, а к котлетам потребовал взамен пюре гречневой каши. Насыщался он, действительно, основательно и молчаливо, как много и трудно поработавший мужчина.
Снова разговорчивым подполковник стал лишь после стакана компота, уже ожидая официанта со счетом.
В окно были видны настоящие озера, по которым гуляли «беляки», деревья торчали из воды, словно в половодье какой-то большой реки.
Подполковник подождал, пока расплатится Дмитрий, и пошел к выходу. В тамбуре своего вагона он остановился, чтобы закурить.
— И сотни лет назад такие же потопы тут бывали… Д-да, дожди-потопы те же, а жизнь в Прибалтике — новая. Я, знаете ли, участвовал в штурме Кенигсберга, — подполковник дотронулся до ленточки с зелено-черными полосками, — а до Берлина не дошел — в госпиталь попал. Это уж после того, как Пиллау взяли. Мы дрались в Восточной Пруссии и говорили, что бьем фашистского зверя в его логове. А вот сейчас там стала наша земля… И ведь мы не завоеватели. Недавно, перед отъездом, я слушал лекцию ученого-слависта. Восточная Пруссия — это исконная земля славян. Жили там почти тысячу лет назад литовцы, полабские славяне и очень близкие к славянам пруссы. От пруссов только название земли осталось. Рыцари Тевтонского ордена, в латах, этакие по тому времени бронетанковые войска, немецкие феодалы-агрессоры истребили почти полностью славянские народы, захватили их земли и веками хозяйствовали на них.
Когда мы уже Кенигсберг взяли, видел я беженцев-немцев, которые по шоссе от Вислы к брошенным и разрушенным жилищам тянулись. Старики, старухи, малые дети. Глядели мы на них и думали: «Эк их Гитлер оболванил, в какие страдания ввергнул!» У вас на море война изящная: угробил, пустил на дно — и на поверхности никаких следов, глаза ничего не мозолит. А мы шли вперед по развалинам. Сердце, бывало, болит, что человеческий труд уничтожаешь, а надо. Так вот, нет теперь Кенигсберга, есть Калининград, хороший советский город; стоит он на ставшей мне дорогой земле. Думал, как придет пора службу кончать, в Калининграде поселюсь. Ан нет, приходится всем семейством перебазироваться. В общем, служба продолжается.
…В Правдаграде Дмитрий помог выгрузиться семье подполковника. Под огромной крышей, распростертой над платформами, люто сквозило. Девочки, выйдя из вагона, сразу же озябли и, прижавшись друг к дружке, уселись на чемодан; парень же храбро стоял на ветру с рюкзаком за плечами и двумя свертками в руках; он, как и его мать, заслонив собой от ветра девочек, привычно терпеливо ждал, пока отец договаривался с носильщиком.
Дмитрий потормошил съежившихся девчушек и пожал локоть мальчику… «И мой Сашка был бы теперь такой же орел», — вдруг подумал он.
Когда Дмитрий уже со своими чемоданами вышел из вагона, семьи на платформе не было.
До поезда на Славянский Порт оставалось больше двух часов. Дмитрий вышел на привокзальную площадь, нанял такси и велел шоферу ехать к автобусной станции на площадь Победы.
Все так же шквалила дождем и ветром погода. Автомобиль от вокзала быстро пошел той частью города, которая в конце войны была разрушена начисто. По обе стороны расчищенной дороги из осыпей грязно-бордового кирпича торчали остатки стен и зияющих брешами коробок зданий; на исковерканных брандмауэрах и фронтонах кое-где остались щербатые от осколков щипцы и эркеры, и это свидетельствовало о том, что здесь в архитектуре главенствовал мистический стиль поздней готики. Невдалеке от моста через речушку и справа от дороги высились руины средневековой цитадели. Дмитрию всегда казалось, что от развалин крепости и от всего окружающего их каменного праха веет духом пруссачества и что этот дух не выветрить и не вымыть никаким дождям и шквалам.
Слева на расчищенной площадке стоял экскаватор и тускло блестевшими сквозь сетку дождя зубьями ковша грыз кирпичный завал. Ближе к площади Победы стали встречаться восстановленные и заново выстроенные дома. «А это уже наш, советский город. Так и будет стерт с лица земли след фашизма».
XXVII
В Славянском Порту валил густой и липкий снег. От остановки автобуса Дмитрию Александровичу надо было пройти всего полквартала, и за этот короткий путь его шинель и чемоданы стали белыми. У подъезда своего дома он попробовал было отряхнуться, но снег оледенелыми катышками сплошь намерз на сукно. Дмитрий принялся обшаркивать себя по плечам и груди тоже оледеневшей шапкой, но и это не помогло. Он поднялся на третий этаж и позвонил. Дверь открыла Зинаида Федоровна.
— Ух, какую сырость я принес, — виновато пробормотал Дмитрий, входя и ставя чемоданы.
Теперь он был рад тому, что ввалился домой такой мокрый: можно было не разыгрывать сцену нежной супружеской встречи.
Зинаида Федоровна, пока он раздевался, стояла будто в радостной растерянности, но уж Дмитрий знал: в эту минуту она думала о недавно натертом паркете, на который капало с шинели и текло с чемоданов.
Дмитрий вытер лицо и руки платком.
— Ну, теперь, Зина, здравствуй, — он привлек ее к себе, легонько обняв за спину.
Она медленно подняла лицо, и они, не глядя один на другого, поцеловались в губы.
Зинаида Федоровна, как бы спохватившись чего-то, отшатнулась от мужа, открыла дверь в комнату, из которой слышались звуки знакомого Дмитрию Александровичу простенького экосеза.
— Лидочка! Приехал папа, — громко сказала Зинаида Федоровна и, сверкая халатом из золотистого шелка, пошла в кухню.
Дмитрий Александрович вошел в комнату. Дочь сидела за пианино на вертящемся табурете, поставив ноги на стопку томов энциклопедии в картонных футлярах. Увидев отца, она вскочила с табурета и сделала несколько шагов ему навстречу.
Дмитрий Александрович взял в холодные ладони ее лицо.
— Как живешь, Лидок? — он поцеловал девочку в гладко причесанные светлые волосы.
— Спасибо, папа. Хорошо. — Лидочка стояла перед ним пряменько. На ней была бумазейная в мелкую красную полоску пижамка, и вся она была такая аккуратненькая, что просто боязно было подхватить ее на руки, прижать к груди.
— Ну что ж, садись, играй.
Лидочка послушно вновь взобралась на табурет, помедлила, проверяя, так ли она сидит. Руки она положила на клавиши так, как ее учили — как будто у нее в ладошках было по мячику, — и сыграла несколько маленьких пьес, довольно чисто разученных.