Шрифт:
I
Собаки, привязанные к яблоням во дворе, у входа в дом, лаяли и скулили при виде охотничьих сумок на егере и мальчишках. Это был не то господский дом, не то ферма, одно из тех деревенских жилищ смешанного типа, которые когда-то принадлежали дворянам-помещикам, а теперь переходят к крупным земледельцам. Сидя в просторной кухне, служившей и столовой, Ото-отец, Ото-сын, податной инспектор Бермон и нотариус Мондарю закусывали и выпивали, перед тем как отправиться на охоту; был день открытия охотничьего сезона.
Ото-отец, гордясь своими владениями, заранее расхваливал гостям дичь, которая попадется им в его угодьях. Это был рослый нормандец, один из тех могучих, полнокровных, ширококостных людей, которые способны взвалить на плечи целый воз. Полукрестьянин, полупомещик, богатый, уважаемый, влиятельный, властный, он продержал своего сына Сезара Ото в школе до третьего класса, чтобы дать ему образование, но на этом и прекратил его обучение, опасаясь, как бы он не стал барином и не охладел к земле.
Сезар Ото, почти такой же рослый, как отец, только худощавее, был примерным сыном: послушный, всем довольный, он преклонялся перед волей и взглядами Ото-отца, исполненный к нему любви и почтения.
Податной инспектор Бермон, пузатый человек с красными щеками, испещренными тонкой сеткой синеватых жилок, напоминающих притоки и извилины рек на географических картах, спросил:
— Ну, а зайцы-то? Зайцы у вас водятся?
Ото-отец ответил:
— Сколько угодно, особенно в зарослях Пюизатье.
— Откуда же мы начнем? — осведомился нотариус, жизнерадостный кутила, тучный и бледный, тоже с брюшком, затянутый в новешенький охотничий костюм, только на прошлой неделе купленный в Руане.
— Да оттуда и начнем, с зарослей. Мы спугнем куропаток в долину и накроем их там.
И Ото-отец поднялся из-за стола. Все последовали его примеру, разобрали ружья, стоявшие по углам, проверили заряды, потопали ногами об пол, чтобы размять жесткие, еще не разношенные сапоги, и вышли во двор; собаки, прыгая на туго натянутых сворках, пронзительно визжали, перебирая в воздухе передними лапами.
Отправились к зарослям. Это была небольшая долина, или, вернее, холмистый пустырь негодной, а потому и невозделанной земли, изрытый овражками, поросший кустарником — словом, превосходное убежище для дичи.
Охотники разошлись по местам: Ото-отец держался правой стороны, Ото-сын — левой, двое гостей — середины. Егерь и подручные с ягдташами следовали позади. Наступила торжественная минута, когда ждут первого выстрела, когда сердце бьется сильнее, а пальцы то и дело нервно нащупывают курок.
И вот выстрел грянул! Выстрелил Ото-отец. Все замерли на месте и увидели, что куропатка, отделившись от разлетевшейся стаи, упала в овраг, в густой кустарник. Охотник бросился за ней, перепрыгивая через рытвины, обрывая терновник, цеплявшийся за его одежду, и скрылся в зарослях, разыскивая добычу. Почти сейчас же раздался второй выстрел.
— Ах, каналья! — воскликнул Бермон. — Он, пожалуй, и зайца вспугнул в придачу.
Все ждали, всматриваясь в непроглядную чащу ветвей.
Нотариус, сложив ладони рупором, заорал:
— Нашли вы их?
Ото-отец не отвечал; тогда Сезар, обернувшись к егерю, сказал:
— Поди помоги ему, Жозеф. Надо держаться цепью. Мы подождем тут.
Жозеф, сухопарый, кряжистый старик с узловатыми руками, Отошел не торопясь и осторожно спустился в овраг, как лиса, выискивая удобные лазейки. Вдруг он закричал:
— Ой, скорей, сюда, сюда! Беда случилась!
Все сбежались и бросились в терновник. Ото-отец лежал на боку, без сознания, держась обеими руками за живот; сквозь пробитую дробью холщовую куртку стекали на траву струи крови. Потянувшись за убитой куропаткой, он уронил ружье, которое при падении выстрелило вторично, разворотив ему внутренности. Его вытащили из оврага, раздели и увидели ужасную рану, из которой выпадали кишки. Сделав кое-как перевязку, его отнесли домой и послали за доктором, а кстати и за священником.
Доктор пришел, мрачно покачал головой и обернулся к Ото-сыну, рыдавшему на стуле в углу.
— Ну, бедный мальчик, — сказал он, — дело плохо.
Когда кончили перевязку, раненый пошевелил пальцами, открыл рот, потом глаза, посмотрел вокруг мутным, блуждающим взглядом, как будто силясь что-то вспомнить, что-то понять и прошептал:
— Черт возьми, мне крышка.
Врач держал его за руку.
— Да нет, ничего, несколько дней покоя, и все пройдет.
Ото повторил:
— Нет, мне крышка. Все нутро у меня разворочено. Уж я-то знаю.
Потом прибавил:
— Я хочу поговорить с сыном, пока не поздно.
Ото-сын, не в силах сдержаться, повторял, всхлипывая, как ребенок:
— Папа, папа, бедный папа!
Но отец сказал твердым голосом:
— Ну, будет реветь, сейчас не до того. Мне надо тебе кое-что сказать. Сядь сюда, поближе, мы живо покончим с этим, и у меня будет спокойнее на душе. А вы, пожалуйста, выйдите все на минуту.
Все вышли, оставив отца с сыном с глазу на глаз. Как только они остались одни, отец сказал:
— Слушай, сынок: тебе двадцать четыре года, тебе уже все можно сказать. Да и незачем делать из этого тайну. Ведь мать твоя уже семь лет как умерла, верно? А мне всего только сорок пять, женился-то я девятнадцати. Верно?
Сын пробормотал:
— Да, верно.
— Твоя мать, стало быть, семь лет как умерла, а я остался вдовцом. Ну разве такой я человек, чтобы жить вдовцом в тридцать семь лет, верно?
Сын ответил:
— Верно.
Отец продолжал, задыхаясь, бледный, с перекошенным лицом: