Отец Горио
Шрифт:
— Уж не те ли, что он зовет своими дочками? Их целая дюжина.
— Я ходил только к двум, тем самым, что приходили сюда.
— Никак хозяйка завозилась; поднимет сейчас гам, надо итти. Кристоф, постереги-ка молоко от кошки.
Сильвия поднялась к хозяйке.
— Что это значит, Сильвия? Без четверти десять, я сплю, как сурок, а вам и горя мало. Никогда не бывало ничего подобного.
— Это все туман, такой, что хоть ножом его режь.
— А завтрак?
— Куда там! В ваших жильцов, видно бес вселился, — они улепетнули ни свет ни пора.
— Выражайся правильно, Сильвия, — заметила г-жа Воке, — говорят: ни свет ни заря.
— Ладно, буду говорить по-вашему. А завтракать можете в десять часов. Мишонетка и ее Порей еще не ворошились. Только их и в доме, да и те спят, как колоды; колоды и есть.
— Однако, Сильвия, ты их соединяешь вместе, словно…
— Словно что? — подхватила Сильвия, заливаясь глупым смехом. — Из двух выходит пара.
— Странно, Сильвия, как это господин Вотрен вошел сегодня ночью, когда Кристоф уже запер на засов?
— Даже совсем напротив, сударыня. Он услыхал господина Вотрена и сошел вниз отпереть ему. А вы уж надумали…
— Дай мне кофту и поживее займись завтраком. Приготовь остатки баранины с картофелем и подай вареных груш, что по два лиара штука.
Через несколько минут Воке сошла вниз, как раз в то время, когда кот ударом лапы сдвинул тарелку, накрывавшую чашку с молоком, и торопливо лакал его.
— Мистигри! — крикнула Воке.
Кот удрал, но затем вернулся и стал тереться об ее ноги.
— Да, да, подмазывайся, старый подлюга! — сказала ему хозяйка. Сильвия! Сильвия!
— Ну! чего еще, сударыня?
— Смотри-ка, сколько вылакал кот!
— Это скотина Кристоф виноват, я же ему сказала накрыть на стол. Куда это он запропастился? Не беспокойтесь, сударыня; это молоко пойдет для кофе папаши Горио. Подолью воды, он и не заметит. Он ничего не замечает, даже что есть.
— Куда пошел этот шут гороховый? — спросила г-жа Воке, расставляя тарелки.
— Кто его ведает, где его черти носят?
— Переспала я, — заметила г-жа Воке.
— А свежи, как роза…
В эту минуту послышался звонок, и в столовую вошел Вотрен, напевая басом:
Объехал я весь белый светИ счастлив был необычайно…— Хо! Хо! Доброе утро, мамаша Воке, — сказал он, заметив хозяйку и игриво заключая ее в объятия.
— Ну же, бросьте…
— Скажите: «Нахал!» Говорите же! Вам ведь хочется сказать?.. Ну, так и быть, помогу вам накрывать на стол. Разве я не мил, а?
Блондинок и брюнеток цветУмел везде срывать…Сейчас я видел нечто странное…
случайно…— А что? — спросила вдова.
— Папаша Горио был в половине девятого на улице Дофины у ювелира, который скупает старое столовое серебро и галуны. Он продал ему за кругленькую сумму какой-то домашний предмет из золоченого серебра, сплющенный очень здорово для человека без сноровки.
— Да ну, в самом деле?
— Да. Я шел домой, проводив одного своего приятеля, который уезжает совсем из Франции через посредство Компании почтовых сообщений; я дождался папаши Горио, чтобы понаблюдать за ним, — так, для смеху. Он вернулся в наш квартал, на улицу де-Грэ, где и вошел в дом к известному ростовщику по имени Гобсек, — плут, каких мало, способен сделать костяшки для домино из костей родного отца; это — еврей, араб, грек, цыган, но обокрасть его дело мудреное: денежки свои он держит в банке.
— А чем же занимается папаша Горио?
— А тем, что разоряется, — ответил Вотрен. — Этот болван настолько глуп, что тратится на девочек, а они…
— Вот он! — сказала Сильвия.
— Кристоф, — кликнул папаша Горио, — поднимись ко мне!
Кристоф последовал за Горио и вскоре сошел вниз.
— Ты куда? — спросила г-жа Воке слугу.
— По поручению господина Горио.
— А это что такое? — сказал Вотрен, вырывая из рук Кристофа письмо, на котором было написано: Графине Анастази де Ресто. — Куда идешь? — спросил Вотрен, отдавая письмо Кристофу.
— На Гельдерскую улицу. Мне велено отдать это письмо графине в собственные руки.
— А что это там внутри?! — сказал Вотрен, рассматривая письмо на свет. — Банковый билет?.. Не то! — Он приоткрыл конверт. — Погашенный вексель! — воскликнул он. — Вот так штука! Любезен же старый дуралей. Иди, ловкач, сказал он, накрывая своей лапой голову Кристофа и перевертывая его, как волчок, — тебе здорово дадут на водку.
Стол был накрыт. Сильвия кипятила молоко. Г-жа Воке разводила огонь в печке; хозяйке помогал Вотрен, все время напевая:
Объехал я весь белый светИ счастлив был необычайно…Когда все было уже готово, вернулись г-жа Кутюр и мадмуазель Тайфер.
— Откуда вы так рано, дорогая? — спросила у г-жи Кутюр г-жа Воке.
— Мы с ней молились у святого Этьена дю-Мон; ведь сегодня нам предстоит итти к господину Тайферу. Бедная девочка дрожит, как лист, — отвечала г-жа Кутюр, усаживаясь против печки и протягивая к топке свои ноги, обутые в ботинки, от которых пошел пар.
— Погрейтесь, Викторина, — предложила г-жа Воке.
— Просить бога, чтобы он смягчил сердце вашего отца, дело хорошее, сказал Вотрен, подавая стул сироте. — Но этого мало. Вам нужен друг, чтобы он выложил все начистоту этой свинье, этому дикарю, у которого, говорят, три миллиона, а он не дает вам приданого. По теперешним временам и красивой девушке приданое необходимо.
— Бедный ребенок, — посочувствовала г-жа Воке. — Послушайте, моя голубка, ваш отец — чудовище. Он накликает на себя всяких бед.
При этих словах на глаза Викторины навернулись слезы, и вдова замолчала, заметив знак, сделанный ей г-жой Кутюр.