Отчаяние
Шрифт:
Заметив впереди Кровавую лощину, Ноян понял, что обречен на смерть. Резко дернул он поводья своего коня и повернул его к брату.
— Нет, не задерживайся! — крикнул он начавшей придерживать своего коня джунгарке. — Спасайся, а я встречу свою судьбу, как подобает батыру!..
Потом он соскочил с коня, безоружный, пошел навстречу своему брату.
— Прости меня, коке! — Он протянул вперед обе руки, и улыбка появилась на его пухлых детских губах.
Гулко, протяжно запела стрела, выпущенная из бухарского лука. Ломая ребра, вонзился каленый наконечник в горячее сердце Нояна.
— О кокежан, что вы сделали!..
С криком смертельно раненной птицы подлетела и бросилась к падающему на землю юноше Куралай. Выпрямившись на стременах, посмотрел на нее батыр кровавыми глазами и выпустил вторую стрелу. С насквозь пробитым сердцем упала девушка рядом с любимым.
И тогда, сделав полный круг на коне возле мертвых, пал на землю сам Баян-батыр. С глухим рыданием повалился он на тело своего единственного брата, и содрогался весь, и выл, как волчица, потерявшая детенышей. «О, горе мне, горе!» — ревел он, ударяя себя кулаками по голове. И вдруг застыл, потрясенный. Яркими, живыми глазами смотрела на его муки джунгарка Куралай. В грозной улыбке приоткрылся пунцовый рот, и радость удовлетворенной мести светилась на ее остывшем лице. В первый раз за всю свою жизнь в ужасе закрыл свои глаза батыр. Может быть, все это показалось ему, сломанному великой скорбью. Потому что, услышав тихий стон, батыр открыл глаза, и она улыбнулась ему печально, без всякого гнева…
— О коке, похороните нас вместе с Нояном, не кладите земли между нами!..
Сказав это, она закрыла свои прекрасные раскосые глаза, словно бы спешила опередить заходящее солнце.
Всю ночь недвижно просидел батыр Баян над двумя трупами, а как только показалось солнце, принялся рыть кинжалом горько-соленую землю Кровавой лощины. Просторной и глубокой была могила влюбленных. Он положил их вместе и ни одной горсточки земли не проронил между ними…
После смерти влюбленных Баян-батыр три дня был в Кровавой лощине. Почерневший, заросший, угрюмый, вернулся он в аул и сразу же приказал седлать боевых коней. Этим и объяснялась его задержка.
У Теликоля все обрадовались его приезду, но были удивлены его потемневшим лицом. Говорили, что он болен, но никто ничего толком так и не узнал. Баян-батыр приказал своим джигитам не упоминать о случившемся, и, глубоко уважая своего предводителя, они сдержали слово.
Лишь наедине Баян-батыр покаялся в содеянном Аблаю.
— Я не знаю, почему я так поступил… — сказал он и опустил голову. — Может быть, это была и месть отвергнутого мужчины. Так или иначе: вот моя голова, рубите ее!
— Мы бы сделали это, если бы ты поступил иначе. Твои переживания пусть остаются при тебе, но переход казахского юноши на сторону врага всегда карался у нас смертью.
И приговор в таких случаях выносили и приводили в исполнение самые близкие родственники. Если они отказывались это сделать, то сами карались смертью. Это древнее правило, и не теперь нам отказываться от него!…
Голос Аблая звучал глухо и гневно. Он смотрел куда-то вдаль, поверх головы батыра, и тому стало почему-то спокойней.
— Да, мой султан, вы говорите правду… — сказал он. — Но у меня в груди остается незаживающая рана. Вылечить ее можно только кровью: чужой или… или своей!
— Что же, тебе уже завтра представится эта возможность! — спокойно ответил Аблай.
В тот же день, посоветовавшись с прибывшим сюда ханом Абильмамбетом и не дожидаясь подхода войск Младшего жуза под начальством хана Нуралы, Аблай, получивший от ертоулов необходимые сведения о нынешнем расположении туменов Галден-Церена, двинул свою конницу на Туркестан и захваченные джунгарами присырдарьинские кочевья. Это произошло в начале второго месяца желтоксан, и войско Аблая насчитывало свыше сорока тысяч всадников. Это был первый большой наступательный поход казахского войска со «времени великого бедствия».
Казахское войско было, как диктовалось военно-кочевой тактикой того времени, разбито на три традиционные части, которые двигались в трех направлениях. Первой частью войска руководил опытнейший батыр и военачальник канжигалиец Богембай, о котором так пел знаменитый жырау Умбетай:
Ой, мои милые горы и долины:
Баянаул, Кзылтау и Абралы,
Козы-Манрак, Кой-Манрак и Чингизтау,
Сколько сновало меж вами джунгарских разбойников!..
А ты, Богембай, как достойный учитель, указал им
на прежнее место,
По ту сторону Черного Иртыша, где издавна они обитали.
Ты прогнал их обратно за реку, за Алтайские горы,
Лагерь для храбрых и верных разбил ты на Ак-Шауле.
Услышав твой клич, как птицы, слетелись туда джигиты,
И с ними вы били и били джунгарских нойонов…
О, Кабанбай и Богембай, великие батыры!..
Аргыны и найманы поют вам славу
За то, что вернули им древние земли и пастбища!..
Сейчас Богембай-батыр во главе десяти тысяч всадников стремительно двигался к Созаку, откуда контайчи Галден-Церен намеревался выступить на Улытау, древний политический центр Казахской степи. С этим войском, как и положено было издревле, ехал специальный «историк» — жырау Умбетай.
Второй частью войска командовал знаменитый Джаныбек-тархан, и двигалось оно в низовья Сейхундарьи. В отрядах, которые вел первый казахский тархан, помимо джигитов из Среднего жуза, находились многие батыры и джигиты из родов шекты, табын, тама и адай, относящихся к Младшему жузу. Они горели желанием освободить от захватчиков принадлежавшие им земли на Сейхундарье. Певцом — «историком» в этом войске был известный Татикара-жырау из племени калмак.
Третьим, главным войском руководил сам Аблай. Оно направлялось через Шиели и Жана-Курган непосредственно к Туркестану. В нем состояли в качестве военачальников знаменитые батыры того времени — Баян, Малайсары, Жапек и догнавший войско уже на марше Кабанбай-батыр. Теперь уже не жена — знаменитая воительница Гаухар сопровождала старого батыра, а всем похожая на мать его юная дочь — красавица Назым.