Чтение онлайн

Поскольку «План…» декларировал верность императору, у него быстро появилось много сторонников в изолированных гарнизонах, являвшихся основой мексиканской военной системы; его положения о децентрализации военной и политической власти, которые предоставляли центрам провинций достаточно самоуправления, являлись как бы посланием к военным командирам и к тем, кто обладал реальной властью на местах. Гарнизоны Оахаки и Пуэблы тут же высказались в поддержку документа, но даже в этом случае примкнувших насчитывалось около тысячи бойцов из тридцати тысяч номинально лояльных Агустину. В очередной раз он послушался своего инстинкта и предпочел компромисс и переговоры. «У меня достаточно силы и ума, чтобы заставить подчиняться мне и выказывать уважение, а это могло бы стоить крови, но, пока это зависит от меня, ни капли крови не прольется» — достойный восхищения гуманистический подход к проблеме, однако абсолютно неверный в то время и в тех обстоятельствах для человека, желавшего сохранить престол. Его оппоненты продолжали заявлять о своей верности ему, выискивая в то же время любую возможность, чтобы перехватить инициативу.

В конце февраля газеты донесли детали основных положений «Плана…» до самых отдаленных провинций; статьи о децентрализации власти оказались столь привлекательными, что города и их гарнизоны один за другим стали высказываться в его пользу. А поскольку в нем позиция императора формально поддерживалась, многие полагали, что они проявляют свою лояльность ему. И вдруг генерал Педро Негрете, доверенный адъютант Агустина, отправленный для переговоров с мятежниками, объявил, что переходит на их сторону.

В Мехико основные армейские подразделения разбежались, а политические заключенные, например Бустаманте и падре Миер, были освобождены. Теперь император контролировал только часть столицы и провинцию Чьяпас на юго-востоке страны. У него не было иного выбора, как выполнить требование повстанцев — восстановить прежний конгресс. Делая это, он надеялся, что они сдержат свое обещание и останутся лояльны к нему как к конституционному монарху. Конгресс начал свою работу в марте 1823 года. Его открыл сам Агустин (что было для него невиданным унижением), он призвал к национальному примирению. Агустин перенес штаб-квартиру в свою загородную резиденцию в Такубайе. Затем он вошел в Мехико во главе Первого ударного батальона. Его приветствовали толпы сторонников, и, когда он попытался уехать, люди распрягли его лошадей и втолкнули карету обратно во двор его городского дворца. Во время этой свалки он даже потерял часы. С балкона дворца он обратился к толпе с речью. Агустин призвал всех соблюдать мир и порядок. Во дворце совсем не было еды, поэтому он был вынужден одолжить немного шоколада у епископа Переса из Пуэблы, который жил напротив. Недоброжелатели Агустина утверждали, что он сам организовывал демонстрации в свою поддержку, но их масштаб свидетельствовал об обратном: они были слишком грандиозны, что исключало подобные подозрения. Да было и много других свидетельств того, что он по-прежнему популярен среди простого люда. Ползли слухи о назревающем восстании против латифундистов.

Конечно, пропасть, разделявшая бедных и богатых, была огромной. Вот как Фанни Кальдерон де ла Барка, англичанка, бывшая замужем за испанским дипломатом, описывала женщин из высшего креольского общества: «Одна могла быть одета в ярко-красную атласную юбку и розовое атласное платье с лентами цвета юбки поверх нее. Другая могла быть в богатом платье из голубого атласа, из-под которого виднелась пурпурная, атласная же, нижняя юбка… На всех были бриллианты и жемчуг… Я ни одной не видела без серег, ожерелья и брошей». Пойнсетт, американский посол, пишет о вопиющей разнице между богатыми людьми и «прокаженными» — нищими Мехико:

Конгресс, запаниковавший при первых признаках недовольства, издал декрет, согласно которому правительство должно было поддерживать порядок, но Агустин держал своих солдат за городом. 17 марта тут и там начали вспыхивать стычки, и казалось, что Мексика вместо войны за независимость движется к гражданской войне между городскими массами, поддерживающими императора, и аристократией, средним классом и провинциальной элитой, поддерживающими всех, кто против него. После нескольких дней бездействия 19 марта Агустин ошеломил всю страну, объявив о своем отречении. Он заявил, что занимал трон неохотно, а теперь освобождает его, стремясь избежать гражданской войны. Он выразил добровольное согласие удалиться в изгнание и просил две недели на завершение личных дел. Через несколько дней «армия освобождения» повстанцев вошла в Мехико, где была встречена населением враждебно. Семь человек были убиты и пятьдесят арестованы в ходе кровавых схваток. Решение Агустина прозвучало как гром среди ясного неба. Повстанцы не требовали отречения императора, хотя, несомненно, оно могло их обрадовать.

Возможны три разумных объяснения этому шагу. Он действительно очень не хотел гражданской войны в стране, к тому же, будучи столь популярен среди народных масс, в армии он почти не имел сторонников. Кроме того, он не видел возможности управлять страной при оппозиционном конгрессе и фактически автономных региональных правительствах. Его попытки поднять налоги были заморожены на долгие месяцы. И он, вероятно, полагал, что вслед за его уходом последует такая анархия, что империя вновь призовет его.

Обстоятельства отречения Агустина повторились спустя десятилетие, когда император Бразилии Педру I, не желая проливать кровь, отказался от престола, вступив в конфликт с непокорным парламентом. Было также и некоторое сходство с ситуацией, в которой оказался Боливар, когда решил окончательно покинуть Санта-Фе-де-Боготу, и даже с отречением Сан-Мартина. История Латинской Америки вновь и вновь учит тому, что недостаточно создать независимое государство; в конфликте между личной властью и интересами правящих классов попытки слишком прямолинейно мысливших Освободителей управлять страной наталкивались на парламенты, мнившие себя всемогущими.

Последнее послание Агустина конгрессу было исполнено патетики: «Я люблю страну, в которой родился, но уверен, что оставлю своим детям славное, незапятнанное имя, пожертвовав ради этого возможностью править с опасной высоты трона». Несмотря на приобретенную в молодые годы репутацию бойца, Агустин в период своего правления проявил себя как человек, предпочитавший согласие конфронтации, как умелый переговорщик, старавшийся избежать репрессий.

«План Игуалы» и «План Каса Маты» со временем стерлись из памяти мексиканцев, и Итурбиде стал лишь объектом насмешек, о нем говорили в пренебрежительном тоне. Бустаманте, его наиболее активный недоброжелатель, объявил бывшего императора сторонником реставрации власти Бурбонов в Мексике, утверждал, что Агустин не перенес отказа конгресса работать по его указаниям. Это была явная чепуха. Во-первых, он сам сместил Бурбонов, а во-вторых, конгресс, если это было не в его интересах, пресекал все попытки императора управлять страной.

Прокламация, выпущенная провинцией Халиско, на западном побережье, может служить типичным примером кампании очернительства, ведшейся против него: «Итурбиде не был нашим освободителем, это — лицемер, который обманул нас, как сегодня опять хотят сделать его сторонники. Он не разорвал наших цепей… Он заменил их на новые… Да, сограждане, Итурбиде — лицемер, предатель и нечестный человек, который уничтожил собрание, получившее от народа на хранение независимость, чтобы все прибрать к рукам». Вместо него Идальго и Морелос незаслуженно обрели статус основателей Мексиканского государства.