Чтение онлайн

Уилл кивнул.

— Предлагать белые орхидеи воплощению сочувствия и просветления — это выглядит довольно безвредно. А после увиденного мною вчера я готов замолвить слово даже за космический танец и божественное совокупление.

— Вспомните, — сказал Виджайя, — что все это не является принудительным. Каждый имеет возможность продвинуться дальше. Вы спрашиваете, как девочка понимает то, что она делает. Я скажу вам. Она, конечно, думает, что беседует с личностью — с огромным богом, который останется доволен ее орхидеями и даст девочке то, что она хочет. Но она уже достаточно взрослая, и ей уже наверняка говорили, что символизирует статуя Аминатавы и какой опыт привел к появлению этих символов. И поэтому она не может не понимать, что Аминатава — это не личность. Она также знает — ей это объяснили, — что просьбы к богу сбываются оттого, что в нашем, очень странном, психофизическом мире, мысли имеют тенденцию воплощаться, если вы достаточно хорошо на них сконцентрируетесь. И она также знает, что храм этот не является обителью Будды, как ей это нравится представлять. Ей известно, что это всего лишь производное ее подсознания — уютная темная норка, где ящерицы бегают по потолку, а во всех щелях сидят тараканы.

Но в сердцевине омерзительной тьмы можно найти Просветление. И следующим шагом этой девочки будет урок о себе, который она неосознанно вытвердит: ведь ей сказали, что, если она не внушит себе обратного, она поймет — ее маленькая душа является также Душой с заглавной буквы.

— И как скоро она усвоит этот урок? Когда она перестанет внушать себе противоположное?

— Возможно, никогда. Многие к этому так и не приходят. Но, с другой стороны, многим удается это постичь.

Он взял Уилла за руку и провел его вглубь храма, во мрак за статуей Просветленного. Пение сделалось более отчетливым; там, едва различимый во тьме, сидел молящийся — дряхлый старик, обнаженный по пояс; он сидел неподвижно, подобный золотой статуе Ами-табхи, только губы его шевелились.

— Что он поет? — полюбопытствовал Уилл.

— Что-то на санскрите.

Семь непонятных слов, снова и снова.

— К чему это упорное бормотанье! Пустая трата времени.

— Не такая уж и пустая, — возразила миссис Рао. — Это приносит известную пользу.

— И не потому, — добавил Виджайя, — что слова значат что-то сами по себе, а просто потому, что вы их повторяете. Пусть это будет «тра-ля-ля», «ом», «кирие элеисон» или «ла илла, илла». Когда вы повторяете «тра-ля-ля» или имя бога, вы всецело поглощены собой. Беда в том, что повторение одного и того же слова может довести вас до состояния полного идиотизма так же, как и до состояния чистейшего осознания.

— Следовательно, вы бы не порекомендовали такой путь той девочке с орхидеями?

— Разве только ей очень захочется. Но пока она подобного желания не испытывает. Я хорошо ее знаю: она дружит с моими детьми.

— Тогда что бы вы ей посоветовали?

— Через годик-другой наряду с другими вещами я бы посоветовал ей то, что мы сейчас увидим.

— Нам предстоит посетить еще одно место?

— Да, комнату медитации.

Уилл проследовал за ним под арку и далее по короткому коридору. Раздвинув тяжелые занавеси, они вошли в просторную комнату с выбеленными стенами и высоким окном слева, которое смотрело в небольшой сад, где росли банановые и хлебные деревья. В комнате не было мебели; на полу были разбросаны несколько квадратных подушек. На стене напротив окна висела большая картина, писанная маслом. Уилл приблизился к ней, чтобы получше рассмотреть.

— Вот это да! Кто художник?

— Гобинд Сингх.

— Что за Гобинд Сингх?

— Лучший пейзажист Палы за всю ее историю. Он умер в сорок восьмом.

— Почему мы о нем ничего не знаем?

— Потому что мы слишком любим его картины, чтобы продавать их.

— Что ж, вы от этого выигрываете, но мы теряем. Он вгляделся в картину.

— Приходилось ли ему бывать в Китае?

— Нет, но он учился вместе с кантонским художником, который жил на Пале. И конечно же, он хорошо знаком с репродукциями ландшафтов Суня.

— Сунь предпочитал писать маслом и интересовался кьяроскуро.

— Да, после того как побывал в Париже. Это было в 1910 году. Он был знаком с Вийаром.

Уилл кивнул.

— Об этом можно догадаться по плотности фактуры. Некоторое время он молча рассматривал картину.

— Почему вы повесили ее в комнате для медитации? — спросил он.

— А как вы думаете, почему? — парировал Виджайя.

— Это то, что вы называете производным подсознания?

— Мы так называем храм. Но здесь — нечто большее. Это — подлинное проявление Души с заглавной буквы в индивидуальном разуме по отношению к пейзажу, холсту и практике живописи. Кстати, здесь изображена лежащая к западу долина. Из этой точки видно, как основные линии исчезают за грядой.

— Что за облака! — воскликнул Уилл. — А какое освещение!

— Такое освещение бывает за час перед сумерками, — пояснил Виджайя. — Только что прошел дождь, и снова показалось солнце, яркое, как никогда. Яркое сверхъестественной яркостью света, косо скользящего под облачным покровом, — последняя, обреченная, предсумеречная яркость, что вырисовывает каждую поверхность, которой коснется, и углубляет тени.

«Углубляет тени», — повторил про себя Уилл, вглядываясь в картину.

Тень от огромного высокого облака, покрывающая всю гору, сгущалась едва ли не до черноты; поодаль падали тени от маленьких облачков. И между тьмой и тьмой ярко сиял молодой рис, алела пышущая жаром распаханная земля, светился раскаленный добела известняк, и роскошно чередовались темные пятна и изумрудный блеск вечнозеленой листвы. Посреди долины стояли крытые соломой хижины, отдаленные и крохотные, но как отчетливо они были видны, как чисто вырисовывались их линии, полные глубокого значения! Да, значения! Но каково это значение — вот вопрос, на который нет ответа.

Но Уилл все же задал этот вопрос.

— Каково это значение? — повторил Виджайя. — Они значат только то, что они есть. То же можно сказать о горах, об облаках, о свете и тьме. Вот почему эта картина — истинно религиозное изображение. Псевдорелигиозные изображения всегда отсылают к чему-то еще, что стоит за вещами, являющимися лишь олицетворением некоей сути, — к некоей метафизической чепухе, к нелепой догме какой-нибудь местной теологии. Истинно религиозный образ всегда значим. Вот почему мы помещаем картины такого рода в комнате для медитации.

— И всегда пейзажи?

— Да, почти всегда. Пейзажи способны напомнить человеку, кто он на самом деле.

— Лучше, чем сцены из жизни Спасителя?

Виджайя кивнул.

— В этом разница меж объективным и субъективным. Изображение Христа или Будды — это отражение впечатлений бихевиориста, истолкованное теологом. Но на пейзаж, подобный этому, вы не станете смотреть глазами Дж. Б. Уотсона и не подойдете к нему с мерками Фомы Аквинского. Вы не просто захвачены сиюминутным переживанием; вас побуждают к акту самопознания.

— Самопознания?

— Да, самопознания, — настаивал Виджайя. — Перед вами не просто изображение соседней долины, но ваша собственная душа и души всех, если брать их существование вне личности. Таинство тьмы; но тьма изобилует жизнью. Откровение света — сияния полно не только пространство меж облаками, не только деревья и трава, сверкают также и хрупкие маленькие хижины. Мы всячески стараемся опровергнуть этот факт, но факт не перестанет быть фактом: человек так же божествен по своей натуре, как и природа, и столь же безграничен, как Пустота. Но это находится в опасной близости от теологии, а никто еще не спасся при помощи доктрины. Держитесь за реальность, держитесь за конкретные факты.