Чтение онлайн

– Ну, детушки! – воскликнул Остап, держа завернутый сверток в мохнатое полотенце.

– Надо быть все-таки, командор, назначить ему сумму выплаты за сокрытие его преступления.

– Мне нравится, Шура, когда вы думаете, и не нравится, когда вы все переводите на деньги.

– Да я, командор… по справедливости, конечно, вы правы как всегда.

– Как всегда, – ведя автомобиль, подтвердил Козлевич.

Компаньоны подъехали к своей конторе и были удивлены, увидев у дверей ее, прохаживающегоЛоева.

– Я к вам с просьбой, Остап Ибрагимович, – встал он перед Бендером, когда тот вышел из машины, не выпуская из рук ценнейший сверток в мохнатом полотенце.

– Слушаю вас, Семен Михайлович?

– Хочу отпроситься на два-три дня. Нам надо с Клавой. Это моя жена, съездить в Мотовиловку к ее родственникам. У ее сестры ребенка крестить будут. Заодно и продуктов прихватим оттуда.

– Хорошо, хорошо, не возражаю, поезжайте, поезжайте. Сейчас особо работы в нашем музее нет.

– Спасибо, благодарен вам, – сказал рисовальщик уходя.

– Это кстати, камрады, – сказал Остап, входя в контору, дверь которой уже открыл, расторопный Балаганов.

– Ну, камрады! Закройте на замок дверь, Шура, чтобы нам никто не помешал. И вывесите табличку, что все археологи на раскопках. И задерните занавески на наших двух полуподвальных окнах, – давал указания Остап, разворачивая бережно полотенце свертка на своем председательском столе.

Тройка концессионеров сгрудилась у стола и шесть их глаз уставились на сказочный молочник и на стоящие рядом с ним чашечки, размерами соответствующие ему.

– Чудо, а? – не мог оторвать от него глаз Бендер.

– А две чашечки, командор? – прошептал Балаганов.

– Неспроста эта тройка так дорого стоит, Остап Ибрагимович, – погладил усы Козлевич.

– И вот смотрите, – взял молочник Остап, – показывая его донышко. – Буква «Фэ», как замысловато написано. И так на всех чашечках, – показывал он донышко чашечек: – Фэ, Фэ, Фэ… Что скажете, камрады?

– Фаберже!

– Надо полагать, братец Шура, – тронул осторожно рукой чашечку Адам Казимирович.

– Так как же нам на аукцион их, командор?

– Еще не знаю, не знаю, детушки мои, теперь уже удачники. Браво!

– Браво! – повторили немного не одновременно единомышленники Остапа.

– А хранить его, где будем, командор?

– Да, это тоже… – качнул головой Козлевич.

– В камере хранения на вокзале? – засмеялся Бендер. – Как Корейко?

– Нет, командор, нельзя доверять вокзалу. А вдруг…

– Я тоже так, Остап Ибрагимович.

– Наверное, в нашем подпольном сейфе, в квартире ВУАКа, а? Камрады-единомышленники?

– Да, не прятать же их в нашей конторе или в музее, командор.

– Да, Остап Ибрагимович, мало ли что здесь может произойти.

– Гэпэушники не нашли же наш склад в квартире ВУАКа?

– Не нашли, – прошелся по комнате Остап. – Не нашли, – повторил он. – В заграничных банках, я читал, есть арендуемые сейфы… есть ли они у нас, в нашем сообществе? Надо выяснить, друзья-концессионеры.

– А пока в подполье наше, Остап Ибрагимович.

– Да, пока так, командор.

– Придется… – начал осторожно упаковывать трехпредметную ценность Остап. – Определим его, как решили, тогда и поужинать можно.

– По такому случаю можно и в ресторан, командор, – тряхнул рыжими кудрями Балаганов.

– Да, Остап Ибрагимович, празднично отметим наше приобретение.

Концессионеры заняли столик в ресторане «Чайка» на берегу Днепра. Посетителей было много, несмотря на то, что цены в этом ресторане были завышены. И Бендер, сунув купюру одному из официантов, сделав знак своим друзьям, уселся за стол, откуда хорошо просматривался Днепр в вечернем свете.

Заказали все лучшее, что нашлось в этом летнем ресторане. А когда подвыпили, тихо разговаривая между собой, Козлевич встал и попытался заказать свой любимый полонез Огинского. Но, к сожалению, скудный оркестр из четырех музыкантов, заказываемый Адамом полонез не играли, как это ни странно было для Козлевича. И он, садясь за стол сказал:

– Тоже мне музыканты…

– Не расстраивайтесь, Адам Казимирович, в другой раз и в другом ресторане, восполним это пробел и закажем играть вашу любимую мелодию трижды.

– Благодарю, Остап Ибрагимович, – наполнил три стопки Адам и, подняв свою, сказал, уже хмельным голосом:

– За удачу, друзья мои, братья…

Выпивали, закусывали. Балаганов жуя кусок шашлыка, сказал:

– Вот бы найти нам еще что-нибудь от этого Фаберже.

– Еще бы, Шура, но это вряд ли чтобы нам подвернулся такой случай. Впрочем, камрады, завтра я отправляюсь в библиотеку ВУАКа и полистаю страницы найденного при раскопках, возможно, найдется что-нибудь.

На следующий день Бендер был в ВУАКе. Библиотекарша, да и сам директор этого учреждения ничего сообщить не могли, и как Остап понял, они понятия не имели, кто это такой Фаберже. Директор посоветовал Остапу обратиться в художественный институт. Остап направился туда, предварительно узнав адрес. Здесь тоже ничего ему не сказали о Фаберже, хотя уже знали кто это такой. А один мастистый художник сообщил:

– Видел я коллекцию этого Фаберже в Москве. Талант, баснословный талант. Говорят, более тысячи создал он ювелирных изделий непревзойденной красоты. Ну, конечно колоссальной стоимости. А те, которые он делал для царя-батюшки миллионы сейчас стоят, молодой человек.

– А где можно посмотреть эту коллекцию? – спросил Бендер.

– Как где? В Москве.

– Да, а в Москве где?

– А вот это сообщить вам не могу, молодой человек. Ведь это была выставка шедевров искусств. Живописи, скульптуры, эскизов, фрагментов, и не только этого самого Фаберже, но и других, менее знаменитых.

А когда Бендер уже попрощался, поблагодарил, мастер тот сказал:

– Да, и вот еще что, как мне думается. Наиболее ценнейшие изделия этого царского ювелира правительство, наверное, уже продало за рубеж. Деньги. Деньги нужнее для борьбы с голодом, – вздохнул он. – Пшеничку ведь в Канаде покупаем, товарищ, – вставил сосед этого рассказчика, сидя за мольбертом.