Осень
Шрифт:
Так что же это? Ошибка твоя, товарищ завгороно, или вина?
Анна Георгиевна не стала говорить вслух, о чем думала всю тяжелую ночь. Не стала изобличать инспектрису с ее преданным взглядом, осунувшуюся и постаревшую за час разговора, ни директора, который все мученически морщил лицо, крепко притиснув руку к груди. Не от слабости она промолчала о них. Оттого, что не хочет делить с ними вину, не хочет переложить на них хоть часть своей ошибки-вины. Она, Анна Георгиевна Зорина, отвечает за все. И будет сама находить и создавать новые отношения с людьми, с которыми и дальше работать. И исправлять зло не с кем-нибудь, с ними. Поэтому она вслед за депутатом сказала кратко:
– Утятина я как педагога не знала, он еще никакой педагог, вырастет, надеюсь. Нам нужны учителя, я его назвала потому, что мать его знала и за ним плохого не знала. А вот что не проверила, как дальше закрутится, плохо. Получен урок. И задача. Урок запомним. Задачу будем решать.
Вот и все.
– Нелегонькая задача, Анна Георгиевна, - с участием сказал депутат.
– И решать как, не знаю, - грустно вздохнула она.
На что он ответил:
– Если сразу решение дано, и задачи нет. Для того н задача, чтобы решение искать.
16
– Леди и джентльмены, до звонка остается двадцать минут, - проверяя наручные на широком браслете часы, привычно небрежным тоном произнес Гарик Пряничкин.
– Продолжаем ждать?
– Продолжаем, - не сдалась староста класса Мила Голубкина.
В отсутствие учительницы в кабинете математики, понятно, стоял галдеж, но не слишком шумный, в рамках допустимого. Кто листал очередной номер журнала "Юность", кто подзубривал задание на завтрашний день; там решали кроссворд, те играли в фантики - наивная потеха малышей, благополучно дожившая до девятого класса, - и за всем этим слегка взбаламученным морем, не давая ему сверх меры разбушеваться, наблюдала, стоя за учительским столом, Мила Голубкина, каждого держа в поле зрения. Характер есть характер. Мила Голубкина уродилась с твердым характером.
– Ребята! Двинем всем классом в гороно, - вдруг сказал кто-то, захлопывая приключенческий роман.
– Станем грудью за Ольгу Денисовну.
– А что? И верно. Выскажем коллективное мнение учеников.
– Ребята, а ребята! Напишем петицию.
– Чепуха, не пройдет. Мы не английский парламент. Наше оружие - устное слово.
– Вообще безобразие, ребята, сидим как ни в чем не бывало, ведь знаем, что приехал газетчик, в гороно обсуждают письмо Королевы Марго, а мы сидим, паиньки, детки...
– Верно, ребята, пошли!
Класс зашумел. Один за другим поднимались, хлопали крышками столов.
– Спокойно!
– повысила голос староста класса Мила Голубкина.
– Там без нас разберутся.
– Леди и джентльмены, тем более нам здесь нечего ждать, - твердил свое Гарик Пряничкин.
– Она не придет.
– Ладно, - неожиданно сдалась Мила Голубкина.
Она испугалась, вдруг ребята и верно двинут всем классом в гороно, поднимут гвалт. А спросят с нее.
– Ладно, расходимся, - согласилась староста класса.
– До звонка десять минут. Совещание там, наверное, кончилось, но к чему Королеве Марго приходить под самый звонок? Расходимся, ребята, по домам. Тихо, не топать. Я отвечаю. Не подводите, ребята.
В ней жил инстинкт благоразумной практичности, в этой нешумной, уверенной, не ведавшей сомнений и колебаний пятнадцатилетней общественной деятельнице.
Девятиклассники улетучились из школы так быстро, ничем не нарушив порядка, что Мила Голубкина удовлетворенная пошагала домой, спокойно радуясь жизни.
Ульяна и Женька, как всегда, вышли вместе. Впрочем, они близкие соседи, почему бы им не возвращаться вместе из школы? Некоторое время шли молча.
– Что у них там, а?
– задумчиво спросила Ульяна.
– Борются за правду. Королева Марго не подведет. Обещано - сделано. Не подведет.
– Мой отец тоже, - слегка смущаясь и краснея, сказала Ульяна.
– Отца пригласили в гороно.
– Твой отец мировецкий мужик, - сказал Женька.
– Да, - согласилась она.
В суждениях ребят об отцах нередко слышалось: "Прошлый век. Тот же двадцатый, но уже прошлый. Папы и мамы, вы поколение послевоенных лет. Вы ютились в подвальных этажах и коммунальных квартирах, носили тряпье, ели впроголодь, что дадут по карточкам, вы думали словами и мыслями очередного номера газеты. А мы хотим думать своим умом. Глядеть своими глазами".
Примерно так рассуждали некоторые ребята, гордясь и щеголяя независимостью и смелостью мысли. Громче всех Гарик Пряничкин. В суждениях Гарика была ухмылка, неприятная Ульяне. Ей казалось, что, слушая Гарика, она изменяет отцу. Она не желала изменять отцу. С Гариком против отца? Ни за что! Но не всегда хватало находчивости вступать с Гариком в спор. Уж больно он был языкастый. Из школы выставили Ольгу Денисовну. Что выставили, ребята были уверены: не угодила директору, так считали они. А Марья Петровна у директора ходит в любимчиках. Марья Петровна, как и староста их класса Мила Голубкина, ни в чем не сомневается, ничто ее не смущает, не вызывает вопросов. Невозмутимость булыжника.
На уроках во время объяснений учительницы ребята нередко всем классом следили за ней по учебнику.
– Во дает! Слово в слово!
– почти громким шепотом восхищался кто-нибудь.
Марья Петровна не слышала. Она умела не услышать то, что ей было невыгодно. А после урока юрк в кабинет директора.
– Освещает обстановку, - говорил Гарик Пряничкин.
Ольга Денисовна не юркала в директорский кабинет. И что же? В нетях.
– Заключаем, - усмехался Гарик, - такова жизнь, детки. Жизнь сложна и противоречива, детки.
– Товарищ депутат, объясни, - спрашивала Ульяна дома отца.
– Ведь он верно говорит, жизнь сложна и противоречива. А мне не хочется с ним соглашаться.
Отец отвечал:
– В собственный пуп смотрит твой Гарик. Ни до чего ему дела нет, лишь до себя. Одно на уме: давай, давай! А красивые слова, что с них? Дунь, и рассеются. Как дым.
– Товарищ депутат, когда вы были молодые, вы были лучше нас? спрашивала Ульяна, готовая услышать: "Да уж, получше. Ни джинсов, ни мини, ни косм до плеч. Своим горбом, вот этими лапами страну из руин поднимали и подняли..."