Осень
Шрифт:
Когда солнце поднялось выше и стало здорово припекать, они выкупались. Врозь, довольно далеко друг от друга. И Ольга Денисовна, кинувшись в воду, долго плыла, тихонько смеялась, а внутри у нее тоненький звоночек звенел: "Море, море, море!"
Досыта наплававшись, так что слегка закружилась голова, она вышла на берег и ладонями (забыла захватить полотенце) медленно обвела голые руки, грудь, бедра и с какой-то незнакомой ликующей радостью ощутила свое молодое, сильное, гибкое тело.
Вечером они снова вдвоем ушли к морю. Но он уже не рассказывал о ботанической станции и не говорил о том, как мерно дышит море, как таинственно лиловой завесой укутались горы, и даже не сказал: "Ты мне нравишься", а молча привлек и стал целовать, и она снова чувствовала пьянящую радость, которая была сильнее ее рассудка и воли.
"Что это?
– думала она ночью, не смыкая глаз, бесшумно лежа на узкой кровати.
– Ведь это пошлый курортный роман. Как я могла!"
Она скорчилась под простыней, стиснув зубы от стыда...
"Мой первый поцелуй... в первый же день, не узнав. На тебе... подали милостыню. Он не уважает меня, не может уважать. Завтра же наотрез".
Но утром ом так просто к ней подошел позвать на пляж, что ее ночные терзания и страхи рассеялись без следа. Никогда ни с кем ей не было так молодо и радостно. А если это и есть ее счастье?
Через несколько дней он перебрался за ее стол, где, кроме Ольги, сидели еще три девицы, которые потеснились для Николая с таким шумным гостеприимством, что она вдруг почувствовала к ним неприязнь. Ко всем троим сразу. И вообще... Она оглянулась. Как много женщин! Вон та, смуглая как индианка, с раскосыми глазами и родинкой на щеке...
Но Николай сразу после завтрака увел Ольгу к морю. Три девицы отправились на пляж сами по себе.
Все дни Николай не оставлял ее, они были вместе. Иногда, забрав у сестры-хозяйки дневное пропитание сухим пайком, уходили на много километров по берегу, до поздней ночи, или в горы, с ночевкой в случайном туристском лагере или в чьем-то сараюшке, или прямо под открытым небом.
– Ты моя первая, - однажды сказал Николай. И словно удивился: - Почему ты? Именно ты?
– Засмеялся.
– Не знаю. А здорово, что мы встретились. Да?
Он был ботаником, а любил стихи.
– Читай Блока, - иногда просил, нет, приказывал он. Вообще у него был повелительный тон: - Читай Блока.
Она знала все на свете стихи - Блока, Ахматовой, Тютчева.
– Хочешь Лонгфелло?
Если спросите - откуда
Эти сказки и легенды
С их лесным благоуханьем
Влажной свежестью долины...
Утром их будило солнце.
– Два первобытных человека на прекрасной земле, - говорил Николай.
Они вдвоем входили в пустынное море.
– Ты, оказывается, замужем, - полуспрашивая, сказали Ольге соседки по комнате и столу.
– Да, - коротко ответила она. Она не сошлась ни с кем из соседок, ни с кем не делилась, и Николай справедливо заметил:
– В тебе ничего бабьего.
– И, похлопав ее по плечу: - Типичный свой парень.
Ее задело это, "свой парень" и похлопыванье по плечу. Она хотела быть женственной и, как тогда, в первый день, подумала с ужасом: "Курортный роман. И ему двадцать пять. Всего двадцать пять. И он моложе своих двадцати пяти лет".
Оставались сутки до отъезда. Он молчал. Неужели не понимает, не ей же спрашивать: "Как мы будем? Что дальше?"
Ее любовь была бурной и безрасчетливой, бесстрашной и робкой. Ее любовь не требовала ничего в ответ. Никаких обязательств. Только не оставляй меня. Не уходи. Дай мне любить тебя.
"Типичный свой парень". При воспоминании об этих мимоходом брошенных словах ее душа гасла, будто сморщивалась. Впрочем, она и вправду разглядела в зеркальце несколько тоненьких ниточек у себя от глаз к вискам, пока еще не очень заметных.
А может быть, у нее будет сын? Если бы, если бы послала судьба!
Они возвращались с курорта в четырехместном купе, и попутчицы, отдыхающие в том же доме Рабпроса, наперебой ухаживали за Николаем. Болтали, веселились вовсю, а она держалась как бы в стороне, и ее вымученные попытки принять участие в их веселье никуда не годились.
Николай проводил ее до дома. В те годы соседками Ольги Денисовны в коммунальной квартире были две одинокие пожилые сестры - одна фармацевт, другая лаборантка в поликлинике. Обе вышли в переднюю, церемонно поздоровались:
– С приездом, курортница. И вам здравствуйте, - сказала фармацевтка Николаю.
А потом Ольга услышала разговор на кухне, громкий, может быть, намеренно для нее.
– Кавалера наша тихоня в Крыму подцепила, - говорила лаборантка.
– Они за тем на курорты и ездют, - отвечала фармацевт.
Ольга легла на диван, лежала без движения.
Николай пришел через день, спокойный, с ясным взглядом, как тогда, в первую встречу у моря, и она, обессилев, упала в его руки, прижалась всем телом. И он снова похлопывал ее по плечу и утешал:
– Потерпи немного, поживем пока так. Надо подготовить мать. Я единственный у нее, любит, ревнивая...
Здесь, дома, Ольга впервые почувствовала себя женой. Как нравилось ей хлопотать, готовить ужин, накрывать на стол, слушать его торопливые новости, накопившиеся на работе за месячный отпуск, и вдруг, внутренне ахнув от счастья, до боли обвив его шею руками, целовать, целовать. И он, захваченный ее взрывом, отвечал ей и говорил изумленно:
– Мы не виделись вечность.
А всего один день.
Утром Николай раньше ее ушел на работу, и Ольга услышала из кухни:
– Нынче вон как, приходящий муженек-то. Видно, по закону не у всякой выходит.
Теперь соседки только так и называли Николая и вечерами с бессовестным ехидством допытывались:
– Запирать дверь на крючок или ждешь своего?
Ольга отвечала раздельно:
– Не за-пи-рать.
Долго готовилась к встрече с невесткой ревнивая мать Николая. Месяц, два, три, полгода.
А город-то не очень большой. И фармацевт с лаборанткой не только на кухне обсуждали незарегистрированную связь учительницы с заведующим опытной ботанической станцией, и Ольга Денисовна ловила во взглядах педагогов и даже, казалось ей, учеников нечистое любопытство и пряталась, как могла, от людей.