Осада
Шрифт:
– Иншаков прислал?
– спросил он своим клекочущим голосом.
– Иншаков.
– Садись.
– Бубнич подвинулся на скамье.
– Видел убитых?
Гуляев кивнул.
– Что об этом думаешь?
– Похоже, взяли их всех вместе.
– Думаешь, ребята были в будке?
– Похоже на это.
– Сякинские хлопцы, конечно, подраспустились. И немудрено при таком командире, как Сякин. Все-таки бывший анархист. Но вояки они опытные, сплошь из госпиталей... Что-то не верится, чтобы они могли бросить посты и так запросто отправиться отдыхать.
– Тогда бы их не взяли, как кур. Шесть человек! Едва ли нападающих было больше. И ни выстрела, ни крика... По всему видно: работал батька Клещ. Но вот как он провел всю свою сволочь сквозь патрули, как разузнал, что где - вот вопрос...
– В городе, видимо, работают его осведомители, - сказал Гуляев.
– И ограбление складов потребкооперации - тоже не просто грабеж. Опять все искусно, профессионально.
– Да, - ответил Бубнич, - Клещ - это сейчас главная забота. Мы тут кое-какие меры приняли... Но что делать с поджигателями? Обратились на маслозавод, к ребятам с мельницы, в ячейки, просили сообщить любые слухи, которые дойдут до них об этом факте. На счету каждый человек.
– Товарищ уполномоченный, - воспользовался поводом Гуляев и прямо взглянул в суженные жесткие глаза Бубнича, - людей так мало, а они за пустяк трибуналом расплачиваются.
– Ты это о чем?
– сухо спросил Бубнич.
– Я про Саньку Клешкова. Сгорел там один амбар, а он его охранял... Ну вы же сами видели, какая обстановка была... Обыватель набежал... тут можно ведь не уследить...
– Отставить разговоры!
– резко ответил Бубнич.
Гуляев опустил голову. Конечно, Санька был виноват. Но это ж Санька!
– Санька, товарищ Бубнич, - сказал он медленно, - никогда свою жизнь за революцию не щадил. Вы сами это знаете. Если мы таких парней шлепать будем, тогда уж не знаю...
– Ладно, - сказал Бубнич, внезапно и тепло улыбаясь, - товарища любишь - это правильно. Ты за Клешкова не беспокойся, все будет по справедливости. Задание сейчас тебе такое. Придумай что-нибудь сам, любым способом проникни к сякинцам, повертись там, - он встал и прошел к двери лабаза, - послушай, что они обо всем этом говорят.
– Он выглянул в дверь и повернулся к Гуляеву: - А ну лезь в зерно. Затаись! Он не должен тебя видеть.
Гуляев, зачерпывая в краги зерно, проваливаясь по пояс, влез на самую вершину груды и лег там в тени. Ему был виден угол лабаза, где стоял стол Бубнича. Уполномоченный ЧК сидел за столом и что-то писал.
С грохотом отлетела дверь. Вошел и встал в проеме рослый человек в папахе. Он стоял спиной к свету, и Гуляев не видел его лица. Потом человек двинулся к Бубничу и в тусклом свете из окон стал виден весь: в офицерской бекеше, перекрещенной ремнями, в белой папахе, в красных галифе и сапогах бутылками. Шашка вилась и вызвякивала вокруг его ног, кобура маузера хлопала по бедру, зябкий осенний свет плавился на смуглом скуловатом лице.
– Ша, - сказал человек, останавливаясь перед Бубничем, - ша, комиссар! Увожу своих ребят резать бандитье в поле! Они мне втрое заплатят.
Бубнич с отсутствующим видом ждал, пока оборвется этот низковатый хриплый голос, потом взглянул в окошко.
– Садись, - сказал он, и Сякин, оглядевшись, сел прямо на зерно. Комэск красной и рабоче-крестьянской армии товарищ Сякин, - сказал Бубнич, - на что ты жалуешься?
Сякин вскочил и плетью, зажатой в руке, ударил себя по колену:
– А ты не знаешь, на что жалоблюсь? Шестерых ребят моих срубали, а ты спрашиваешь!
– Ты, Сякин, из Сибири?
– Оренбургский. Ты мне шнифты паром не забивай, комиссар. Говори: будет такой приказ идти на банду, иль мы сами махнем.
– Комэск товарищ Сякин, - сказал Бубнич, - ребят твоих срубали, потому что в твоем эскадроне нет никакой дисциплины, потому что ты с бойцами запанибрата и ищешь дешевого авторитета. Они ж не охрану несли, товарищ комэск, они ж пили в будке, их там и накрыли.
– Кто?
– крикнул, ступив вперед, Сякин.
– Покажи кто: по жилке раздерем!
– Это ты должен был знать кто, - встал Бубнич, - и учти, Сякин, момент тяжелый. В городе народ волнуется, потому что ты - понял: ты, и никто другой, - не уберег складов, где было все наше продовольствие. Мы еще продолжим этот разговор на исполкоме. И это будет разговор о революционной дисциплине.
– А!
– махнул рукой Сякин, поворачиваясь к выходу.
– Банду резать это и есть моя революционная дисциплина. Все!
Четко прозвенев шпорами, он вышел и грохнул дверью.
Гуляев спустился вниз.
– Вот какова обстановка, - сказал, поигрывая желваками, Бубнич, - вот наша опора. Эскадрон - единственная реальная военная сила в уезде, а Сякин - сам видишь!
– Его надо арестовать, а то он бузу разведет.
– Это для дураков, - ответил Бубнич.
– С ним надо ладить. Этот оренбургский казачок, кстати, на фронте был что надо. Обратил внимание на его оружие? Почетное. Рубака классный. Нет, к Сякину нужен подход. И если мы найдем этот подход, из него можно воспитать хорошего командира.
Гуляев вышел. День хмуро занавешивался тучами. У магазина потребкооперации в каменной решимости стояла очередь. Из двери трижды высовывался человек:
– Граждане, на сегодня выдачи не будет! Слышали ж, граждане! Бандюки склады пожгли.
Очередь стояла угрюмо и бесповоротно. И только на вторичный его выкрик раздался дикий, озлобленный вопль:
– Пайка не будет - мы твой магазин разнесем, сука!
Настроение в городке было сумрачное. Гуляев прибавил шагу. На таком настроении легко играть батьке Клещу. Где-то рядом работают враги, упорные и умные. Все их действия имеют общую цель. Эх, будь рядом Санька, они бы вместе что-нибудь придумали. Бубнич отказался простить Саньку, но все-таки в том, как он ответил на просьбу Гуляева, было что-то успокоительное. Конечно, трибунал разберется.