Орлеан
Шрифт:
Он встал, когда в горницу вошла хозяйка, сдержанно улыбнулся, как улыбается аристократ, и глаза его налились сладостью Кларка Гейбла, которого Лидка любила и ненавидела одновременно. Она понимала, конечно, что они не могут быть вместе, потому что гость стоит на высоте социальной лестницы, а она — всего лишь мастер парикмахерского дела, пробившая стену социума упорным трудом и незаслуженно низкими чаевыми со стороны клиентов. Но все-таки она любила этого мерзавца, любила и ничего с этим поделать не могла.
Мальчик подвел Лидию Павловну к своему отцу, вложил ее горячую руку в снежные руки вечернего гостя и счастливо улыбнулся. Он чувствовал, что семья его воссоединилась, и теперь он находится под защитой.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. ПОСЛЕДНЯЯ
Рудольф Валентинович тщательно мыл ногти. Чистил их специальной щеткой, потом хищно царапал хозяйственное мыло и опять запускал под ногти щетку. Смывал мыло водой.
Вытер руки вафельным полотенцем со сливочным запахом. Надел резиновые перчатки.
Внезапно в зеркале он увидел два отражения: мужское и женское. Кто-то бесшумно вошел в ординаторскую, пока он был занят.
Белецкий оглянулся.
Некоторое время все трое молча разглядывали друг друга. Лидка казалась поведенной, как человек, уехавший в Питер и покушавший там местных грибов. Она силилась что-то объяснить, напомнить, сказать, а другой… Другой был — как всегда.
Рудик почему-то не ощутил леденящего ужаса происшедшего, ибо порог вменяемости был им давно пройден. Он только зафиксировал в своем сознании, что из крана льется вода — он забыл ее закрыть, когда чистил ногти.
— Вот что я тебе расскажу, мой дорогой, — обратился к нему экзекутор, оглаживая правой рукою свою хемингуэевскую бородку. — Вокруг тяжело больного сидят его родичи. «Узнаешь ли ты меня? Узнаешь ли ты меня?» — вопрошают они. «Узнаю, — отвечает он. — А вы меня узнаете?» — «Нет, настолько болезнь тебя изменила». — «А я узнаю вас всех, значит я — здоровее вас». — Экзекутор засмеялся. — Ну здравствуй, здравствуй, мой славный мачо!.. — Раскинул руки, готовый к братским объятиям.
— Нет, — пробормотал вдруг Рудольф Валентинович. — Не стоит.
Он отстранился, сделав шаг назад и почти прижавшись халатом к стене.
— Почему? — не понял экзекутор. — Ты же сам этого хотел!
— Нет, — повторил Рудик. — Я ошибся.
Подошел к холодильнику, достал оттуда поминальную свечу, которая давеча горела у него, и запалил фитиль зажигалкой.
— Что это ты задумал, мой милый?.. — приязненно, с теплотой осведомился у него человек с лицом Хэмингуэя. — Ты что думаешь, будто я испугаюсь какой-то заштатной свечки? Уж если я пилы не испугался, то что мне твой суеверный огонь? Даже и не думай. Я теперь никуда не уйду, коли ты меня сам позвал. Я буду вечно с тобой. Ассистировать, когда ты производишь операции, вместе завтракать, вместе обедать, вместе сидеть на унитазе, вместе лежать в кровати со случайной женщиной и вообще быть вместе всегда и везде…
Рудик же, не слушая, капнул расплавленным воском на стол и начал скатывать его в мягкие шары…
— …А все для чего? — продолжал вещать экзекутор. — Почему я должен быть с тобой рядом и лежать в кровати со случайной женщиной? Чтобы уличить тебя в твоих преступлениях. Чтобы ты ни секунды не знал покоя, чтобы лез на стену от непереносимой муки, расцарапывал щеки в кровь нечищеными ногтями, харкал розовой слизью, плакал сухими слезами и бил поклоны о равнодушный холодный пол…
Рудольф Валентинович засунул восковой шар в правое ухо. Слегка подработал и подмял пальцами, чтобы он принял форму ушной раковины. Потом сделал то же самое и с левым ухом.
…Мир перед ним погрузился в относительную тишину. То есть со стороны экзекутора слышалось какое-то шуршание, напоминавшее звук однообразного прибоя, но значения слов разобрать было нельзя.
И здесь Рудик понял, что побеждает. В неравной безнадежной борьбе. Причем побеждает не по очкам, как несвежие спивающиеся боксеры, а одним точным ударом патентованного экс-чемпиона.
Мертвец и сам почувствовал неладное. Он начал жестикулировать, волноваться, что-то кричать… Не хватало только одного — чтобы его не видеть, чтобы эта отпетая жалкая фигура с седой бородкой фальсифицированного полярника никогда бы не тревожила зрение…
И Рудик догадался, что ему нужно делать.
Он подошел к аптечке и вытащил оттуда иглу с суровой хирургической нитью, которой зашивал вспоротые животы…
Сосредоточенно завязал на конце узелок.
Приблизился к зеркалу.
Глядя в него, зашил себе сначала левое веко.
Потом зашил правое.
Воткнул иголку в халат.
И мир перед ним исчез, испарился как ненужный и навязчивый морок.
…Он стоял перед людьми, словно новорожденный. Чистый, ничего не видящий и не слышащий. Шарил вокруг себя руками, как делают слепцы. Нащупал спинку стула и оперся на нее.
Лицо Белецкого изменилось. Зашитые глаза и заваренные уши придавали его лицу значительность, в нем появилось нечто торжественно-средневековое. Это был другой человек, которого можно было сначала сжечь на костре, а потом изваять статую, положив к мраморным ногам цветы и фрукты.
Гость внимательно вгляделся в его фигуру. На всякий случай помахал перед глазами Белецкого рукой. Рудольф Валентинович на это даже бровью не повел, хотя почувствовал на щеках теплый ветер.
— Растлитель… Убийца… Кровосмеситель, — сказал на всякий случай экзекутор, но без былой энергии, тихо и безнадежно, даже не надеясь на то, что его услышат.
Хирург счастливо улыбнулся.
Ему было хорошо.
Бирюзовое небо Орлеана исчезло, даже палевая желтизна, обычная для лета, куда-то растворилась и стерлась. Наверху висел свинец, холодная серость сводила с ума. Редкие пешеходы сливались с воздухом и были прозрачны. Большинство, наверное, знали об объявленном катаклизме и сидели тихо по своим норам, хотя они первые и должны были пасть.
Лидка бежала по пустой улице, рассекая лбом ветер. Никто, глядя сейчас на нее, не сказал бы, что эта женщина из конуры. Но откуда она, эта женщина, тоже бы никто не сказал, потому что если человек вышел из себя, то даже мудрец не скажет, откуда он вышел. Подвернула на ходу ногу и сломала каблук. Отбросила туфли в сторону, продолжив путь босиком, благо тротуар был пуст и никто не мог уличить ее в легкомысленности.