Орфей! Орфей!
Шрифт:
ТРИ.
Но я предпочёл купаться в Цюрихском озере.
Потому что мне была невыносима мысль, что я буду сидеть с умирающей, подмывать её, подушкой душить…
Кретин!
Я хотел, чтобы моя мать осталась у меня в памяти молодой и красивой женщиной!
Урод!
И она, кстати, тоже этого хотела, о чём не раз говорила мне!
Слюнтяй!
Моя бывшая жена, целых два года ухаживавшая за моей матерью, позвонила и сообщила мне о её кончине, когда я вылезал из озера.
И я подумал: «О, наконец!»
Подумал: «Свободна ты!»
Подумал: «Слава тебе, Господи!»
Подумал: «Славься во веки веков, монастырь Господа нашего Аполлона прекрасного!»
Вот!
Всё, чего я хотел по-настоящему: дать волю своей матери!
И себе!
Чтобы она улетела из этого мира, как воробей!
Как пчела!
Как лимонница!
Как ласточка!
Но я не умел, не знал, как ей это дать.
Я не знал даже, как добыть свободу для самого себя.
Я всегда только из тюрем убегал.
А на свободе не жил.
Я ничего не постиг, не открыл, не прозрел.
И поэтому мне нужно снова читать, вникать, смотреть, созерцать, переживать, страдать, воображать, сочинять, размышлять, вспоминать, формулировать.
Рифмы смыкать.
Ритмы искать.
Над собой хохотать.
Погружаться в тишину.
Слушать голоса.
Заниматься археологией.
Вглядываться в мифологию.
С мёртвыми говорить.
Чужие мысли передумывать.
Свой опыт переваривать.
Искать – и не находить.
Находить – и утрачивать.
Ох, много, много дел!
А покоя – нет.
Про то, как я был фашистиком
– Вы – фашисты!
Так кричала моя мама, увидев, как мы с моим другом Лёкой Роденко отрываем головы муравьям.
Или мы их стравливали друг с другом?
Или мы их спичками поджигали?
Или это вообще были не муравьи, а гусеницы?
Страшно вспоминать.
Мама, конечно, была права.
Фашизм есть не что иное, как проявление наглой силы в отношении слабейшего.
Неважно, муравей это или человек.
Культ силы – это и есть фашизм.
Как сказал Элиас Канетти: «Все люди нацисты по отношению к зверям».
Фашистский элемент засел во мне сызмальства.
Речь идёт о микрофашизме, по определению Делёза и Гваттари.
К фашистской идеологии я не тяготел, в фашистских группах не состоял.
Но микрофашизм: он почти в каждом человеке есть!
Поэтому молюсь:
Мерзкие фашиИ все козни ваши —Утоните в параше,Изойдите в дренаже,Ничего нет вас гаже —О мерзкие фаши.Вспоминаю школьный эпизод.
В наш класс пришёл новичок по фамилии Сухих.
Он и правда был длинный, сухой.
Его невзлюбили – уж не помню, за какие грехи.
Кажется, он был слегка приблатнённый (или просто прикидывался).
И ещё – нахал.
Ну так вот: мальчики решили устроить ему «тёмную».
После уроков накинули на него пальто и стали лупить.
Я костяшками пальцев ударил по чему-то твёрдому: хрясь!
Это был череп Сухих.
Он завизжал, как резаный:
– Аааа! Кастетами бьёте, сволочи!
О, чёрт!
Мне стало не по себе.
В глубине всколыхнулся мамин крик: «Фашист!»
Что ж, я и был тогда фашистом, а кулак мой – фашистским орудием.
Как и многих, меня в отрочестве привлекала фашистская эстетика.
Мундиры, фуражки, портупеи, значки – вся эта бутафория.
Ну и, конечно, свастика.
Это было в фильмах, которые тогда шли.
Даже такой фильм, как «Обыкновенный фашизм», нравился тем, что в нём показывались ритуалы фашистские, все эти рожи, штандарты, толпы с факелами, римские приветствия.
Это прямо-таки завораживало.
Мы с отцом ходили в филателистский клуб.
Там собирались дядьки, торговавшие марками, монетами, медалями.
Как в прозе Вагинова: одержимые коллекционеры и спятившие собиратели.
Мы с отцом тоже заболели этим на пару лет.
Покупали марки, вставляли их в альбомчики.
Однажды отец приобрёл серию марок гитлеровской Германии.
Это были отменные зелёненькие марочки.
С дубовыми листочками, с орлами, с физиономией фюрера, со свастикой.
Мне они нравились.
Я их долго-долго рассматривал.
Было в них нечто демоническое, инфернальное, потустороннее.
И вот случилось так, что я марку с головой фюрера проглотил.
Почему, зачем?
Чёрт догадал!
Мне вздумалось попробовать на язык оборотную сторону марки – ту, на которой клей.
Я подумал: «Как это на вкус?»
Взял и лизнул языком.
Болван!
Марка приклеилась!
Прямо-таки приросла к языку.
Мне ничего не оставалось, как сжевать её и проглотить.
С этого момента микрофашизм ещё пуще утвердился во мне.