Чтение онлайн

(213) Дихорей сам по себе вовсе не плох в окончаниях, но нет ничего хуже для ораторского ритма, чем постоянное повторение одного и того же размера. Сам по себе он звучит в концовках превосходно, и тем более следует страшиться пресыщения им. В моем присутствии народный трибун Гай Карбон [216] , сын Гая, произнес в народном собрании такие слова: "O Marce Druse, patrem appello!": это два отрезка по две стопы; затем по членам: "Tu dicere solebas sacram rem publicam": здесь два члена по три;

(214) затем период: "Quicumque earn violavissent, ab omnibus esse ei poenas persolutas": это дихорей, ибо долгота или краткость последнего слога безразлична; затем: "Patris dictum sapiens temeritas fili comprobavit" [217] – этот дихорей вызвал такой шум собрания, что радостно было смотреть: и причиной тому разве не ритм? Измени порядок слов, сделай так: "comprobavit fili temeritas" – и ничего не останется, хотя "temeritas" [218] и состоит из трех кратких и долгого, что Аристотель считал наилучшим, и в чем я с ним не согласен.

(215) "Но слова те же, мысль та же". – Уму этого достаточно, а слуху недостаточно. Однако не следует применять дихорей слишком часто: ибо всякий ритм поначалу нравится, затем приедается, и когда обнаруживается его легкость, к нему начинают относиться с пренебрежением.

Но есть многочисленные окончания, закругляющиеся ритмично и приятно. Таков и кретик, состоящий из долгого, краткого и долгого, таков и однородный с ним пеан, равный ему по длительности, но имеющий слогом более; считается, что он очень удобно вплетается в прозаическую речь, тем более что он имеет две разновидности [219] : он состоит или из долгого и трех кратких, и такой ритм полон силы вначале и падает к концу, или из стольких же кратких и долгого, – и такой ритм древние считали наилучшим в окончаниях, я же его не вовсе отвергаю, однако предпочитаю другие.

(216) Не следует совершенно отбрасывать и спондей, хотя он кажется тупым и медлительным от того, что состоит из двух долгих: в нем все же есть некоторая твердость поступи, не чуждая достоинства, особенно в отрезках и членах, где тяжеловесностью и медлительностью он возмещает малочисленность стоп. Замечу, что, говоря о стопах окончаний, я имею в виду не только последнюю стопу, но присоединяю к ней по меньшей мере непосредственно ей предшествующую [220] , а часто также и третью.

(217) Так, и ямб, состоящий из краткого и долгого, и трибрахий, имеющий три кратких и равный хорею (но равный по длительности, а не по слогам), и даже дактиль, состоящий из долгого и двух кратких, находясь на предпоследнем месте, с достаточной плавностью течет к концу, если конец выражен хореем или спондеем – какая из этих стоп занимает последнее место, всегда безразлично. И, напротив, все эти три стопы дают плохое окончание, если какая-нибудь из них стоит на последнем месте: исключение составляет дактиль, заменяющий кретик – ведь на последнем месте нет разницы между дактилем и кретиком, ибо долгота или краткость последнего слога несущественны даже в стихе.

(218) Поэтому недоглядел и тот, кто объявил [221] удобнейшим для окончаний пеан с долгим последним слогом, ибо долгота последнего слога безразлична. К тому же, пеан, имея свыше трех слогов, считается некоторыми даже не стопой, а сложным ритмом. Все же, согласно единодушному признанию древних – Аристотеля, Феофраста, Феодекта, Эфора, он наиболее удобен в начале или середине фразы; в конце, по их мнению, тоже, но мне здесь представляется более подходящим кретик. Что касается дохмия, состоящего из пяти слогов – краткого, двух долгих, краткого и долгого, например "amicos tenes", то он удобен на любом месте, но один только раз, при повторении же двукратном или многократном он слишком открыто обнаруживает ритмичность и привлекает к ней внимание.

(219) Итак, если мы воспользуемся всеми перечисленными столь различными способами менять ритм, то с одной стороны, нашу речь нельзя будет уличить в искусственности, а с другой стороны, этим удастся избежать пресыщения.

Однако речь становится ритмической не только благодаря размеру, но также и благодаря расположению и, как выше было сказано [222] , благодаря созвучию слов. Ритмичность, созданную построением, можно видеть тогда, когда слова строятся так, что ритм кажется не нарочитым, а естественно льющимся – например, у Красса: "Nam ubi libido dominatur, innocentiae leve praesidium est". Здесь порядок слов создает ритм без всякого явного усилия оратора. Так, если знаменитые древние писатели – я имею в виду Геродота, Фукидида и всех их современников – что-нибудь и сказали складно и ритмично, то этот ритм не был ими выискан, но явился из расположения слов.

(220) В самом деле, есть такие обороты речи, в которых созвучие с необходимостью влечет за собою ритм. Именно, когда соотносится сходное со сходным или противопоставляется противоположное с противоположным, или сопоставляются слова с похожими окончаниями, любое из таких завершений в большинстве случаев получается ритмическим: о явлениях такого рода мы говорили выше [223] и приводили примеры; богатство их дает возможность избежать постоянного однообразия окончаний.

К тому же эти предписания не настолько строги и стеснительны, чтобы мы не могли при желании их смягчить. Большая разница, является ли речь ритмичной, то есть только напоминающей ритмы, или целиком состоит из ритмов: последнее – несносный недостаток, первое же спасает речь от несвязности, неотделанности и расплывчатости.

(221) Но так как в подлинных речах, в суде и на форуме, не часто, скорее даже редко приходится говорить периодично и ритмично, то теперь следует, как я думаю, рассмотреть, что представляют из себя упомянутые мною [224] отрезки или члены, – ибо в подлинных речах им принадлежит главная роль.

Законченный в своем кругообороте период состоит приблизительно из четырех частей, называемых у нас членами: в таком виде он дает достаточное удовлетворение слуху, будучи не короче и не длиннее, чем требуется. Хотя иногда, скорее даже часто, бывают уклонения и в ту и в другую сторону, так что приходится или делать остановку раньше, или продолжать период дольше, однако не должно казаться, что слух обманут чрезмерной краткостью или оглушен чрезмерной длительностью: речь идет лишь о средней мере, перед нами ведь не стихи, а проза, построение которой значительно свободнее.