Опыт
Шрифт:
Средний экран вдруг засветился.
Экран светился красным. Опасность в лаборатории у доктора. Старт, короткая тьма в глазах у Мефи, потом сумрак, красноватый жар очага, разбросанные книги, а посреди них доктор, бледный, в изорванной, грязной одежде, на сломанном лезвии меча кровь. С улицы донесся крик.
– Господин!
– вскричал Фауст, падая на колени.
Мефи брезгливо отступил.
– Господин, спаси, защити меня...
Он ползал у ног Мефи, как раздавленный червяк, слезы текли у него по лицу, по выхоленной бородке. Мефи указал глазами на окровавленный меч.
– Ты убил его?
Доктор кивнул.
– Я не хотел, господин, он бранил меня, грозил мне кулаками, я не хотел его убивать, верь мне, он сам наткнулся на меч...
Мефи ощутил внезапную дурноту. "Гнусные убийцы, - подумал он, глядя на распростертое тело брата Маргариты, - упрямые, гнусные убийцы..."
– Ты убил его!
– Спаси меня!
– умолял Фауст, и его лицо в отблеске пламени было похоже на маску ужаса. Тоска была такой искренней, что в глубине души у Мефи что-то дрогнуло, и он успокаивающе поднял руку.
В эту минуту на лестнице раздался топот шагов и лязг железа. Дверь на лестницу распахнулась, ударившись о темную кирпичную стену. В свете факелов заплясали тени, отблеск пламени стекал по блестящим латам, как кровавые струи. Усатые, мрачные, смуглые лица.
– Убийца!
– вскрикнул кто-то, и женщина с развевающимся облаком светлых волос и безумными глазами кинулась на Фауста. Валявшийся на полу окровавленный меч говорил яснее слов. Солдаты у двери ошеломленно смотрели на эту сцену.
Тут Мефи выступил из тени и поднял руку.
– Мир!
– воскликнул он по-латыни.
– Мир!
Никто не понял латинских слов, но они произвели свое действие.
Сначала задрожала группа у дверей. Вопль ужаса, паника, падение тел, шумный, судорожный бой за дверью. Через несколько мгновений от солдат осталось только оружие, да один-два шлема медленно скатывались по ступенькам, разбивая тишину звонкими ударами.
– Мир!
– повторил Мефи.
Девушка встала и медленно прижала руку к губам, свирепый огонь у нее в глазах сменился ледяным ужасом. Она медленно отступала шаг за шагом. На лестнице она схватилась обеими руками за волосы и пронзительно закричала:
– Дьявол! Убийца моего брата - в руках у дьявола... Дьявол!
– Остальное затерялось в безумном хохоте.
– Ты спас меня, господин... от виселицы.
– И от "жизни вечной", - насмешливо добавил Мефи.
Доктор задрожал.
– Мы не можем оставаться здесь. Если меня не потащит палач на виселицу, то меня ждет костер, - сказал он.
Некоторое время оба молчали.
– Хорошо, - произнес Мефи.
– Я спасу тебя. Но ты тоже сделаешь для меня кое-что... Послушай...
Мефи знал, чего он хочет... В городе была чума.
Ее несли на носилках закутанные люди. Ее несли тучи воронов над грудами непогребенных трупов. Заупокойный колокол отбивал такт этому страшному призраку в его кошмарной пляске. Забитые двери были покрыты белыми крестами, отовсюду поднимался запах разложения. Ужас был начертан на исхудалых лицах, и священники в полупустых церквах служили реквием в тишине господнего отсутствия.
Двое прохожих прошли через покинутые ворота под угасшими взглядами стражников, неподвижные руки которых не выпустили оружия даже после смерти.
Тот, кто был повыше ростом, задрожал от возмущения.
– Я не пойду дальше, - сказал он.
– Ты знаешь, что нужно делать, знаешь, как найти меня.
Фауст кивнул: зрелище смерти не волновало его. Он шел дальше по тихим улицам, огибал лужи, отскакивал от голодных собак.
Он постучался в ворота дворца. Долгое время ему отвечало только эхо, потом засов отодвинулся, и ворота приоткрылись.
– Я врач, - быстро произнес Фауст.
– Тут исцеляет только смерть, - быстрым шепотом ответил слуга.
– У князя заболела дочь, он никого но принимает. Уходи!
Доктор сунул ногу между створами.
– У меня есть средство против чумы, скажи это своему господину.
Дверь приоткрылась больше, показалась растрепанная голова с острым носом. В глазах было недоверие.
– Ты дурак или...
– В руке сверкнула пика.
Доктор отскочил, но не сдался.
– Я думал, князь не захочет, чтобы его дочь умерла, - сказал он и повернулся, словно уходя.
Слуга нерешительно глядел ему вслед, потом окликнул:
– Погоди, я скажу о тебе.
Князь был уже стариком, утомленным, закутанным в длинную парчовую одежду, расшитую золотом. На тяжелом столе стояла чаша, в которой дымилось вино. На лбу у князя лежал компресс, пахнувший уксусом.
– Если ты говоришь правду, - медленно произнес он, - то получишь все, чего пожелаешь. Если нет, тебя будут клевать вороны на Виселичной горе. Итак?
Доктор улыбнулся.
– Я не боюсь.
Князь смотрел на него, медленно гладя бороду, иногда нюхая губку, смоченную в уксусе.
– Дочь заболела перед полуднем, она горит как огонь и бредит... Отец Ангелик дал ей последнее помазание. Ты хочешь попытаться?
– Веди меня к ней, - ответил Фауст.
Тонкая игла шприца слегка прикоснулась к восковой коже; по мере того как по ней струилась серебристая жидкость, под кожей вырастало овальное вздутие. Доктор разгладил его и обернулся к князю.
– Теперь она уснет, - сказал он.
– Через час жар у нее прекратится, но до вечера она должна спать. Она выздоровеет.
Взгляды присутствовавших следили за ним с суеверным страхом, его уверенность убеждала. Ему верили, как он верил Мефи, но шаги стражи перед запертой дверью комнаты, в которую его потом ввели, отзывались в душе тревогой. В конце концов у врага есть тысячи путей, и замыслы его коварны. Время шло, а в душе у Фауста угрызения совести сменялись страхом. Он беспокойно вертел в руках яйцеобразный предмет из голубоватого сияющего вещества; нажав красную кнопку на его верхушке, можно было вызвать Ужасного... но доктор не смел ее нажать.