Чтение онлайн

Как могут чесаться кулаки у сильного, умелого бойца, я испытал во время срочной службы. Первый год был для нас звездным. Мы победили в соревнованиях по гребле на первенство Вооруженных Сил, взяли все «золото». У нас началась замечательная жизнь: нам часто давали отпуска, спортивные сборы проходили на шикарных турбазах. Это нас и погубило. Мы зазнались, расслабились, стали меньше тренироваться и на второй год, в Ростове, в тяжелой и жестокой борьбе потеряли все титулы.

В то время в ЦСКА действовало неумолимое правило: побежденную команду расформировывали, а спортсменов отправляли дослуживать по разным частям, в захолустье. Помню, приказ об этом поступил в мой день рождения, когда мне исполнилось двадцать лет. Мы отметили круглую дату в кафе. Веселья не было, поздравления перемежались словами прощанья. Мы точно знали, что расстаемся надолго, если не навсегда.

Уныние – это еще полбеды. В новой части, находившейся в лесу под Казанью, меня ждал настоящий ад: агрессия, злоба, унижения, издевательства, постоянные драки. Мне повезло еще, что я был рослым и сильным и меня сразу приняли в свою компанию спортсмены – земляки из Тольятти, два Александра: штангист Воробьев и боксер Огольцов.

Я недоуменно спрашивал: что вы делаете, зачем деретесь? Но Воробьев, старослужащий, знаток армейской жизни, надо мной посмеялся: «Подожди, пройдет пара месяцев, и ты начнешь лупить всех направо – налево!». К сожалению, Воробей оказался прав. Ужас и проклятие армии оказались в том, что я начал драться еще раньше, через месяц. Иначе о меня начали бы вытирать ноги.

Боевой учебы и других полезных занятий у нас не было. Един­ственное, что мы для себя сделали, – отремонтировали спортзал и стали проводить тренировки по боксу. Кроме того, мы ежедневно часами сидели в курилке. Этот способ убить время меня даже радовал. При нас могла начаться драка, кого-то били, окунали в унитаз, но это уже не было событием.

Наша троица никогда не пасовала перед опасностью. В схватках мы были страшны и свирепы. Буйства сдерживал только страх перед тюрьмой и дисциплинарным батальоном, да и то не всегда.

Однажды вечером мы сидели в курилке, мечтали о дембеле, играли на гитаре. Заходит солдат-первогодок по фамилии Карпека – все лицо в крови. Такой был неуклюжий паренек, который никак не вписывался в суровую действительность. Такие часто встречаются: непронырливые, нешустрые, слабые. Над ними постоянно издеваются, начиная с детского сада. А уж в армии-то они обязательно попадают под пресс негодяев и подонков.

У нас лирическое настроение, сидим с гитарой, добродушные, веселые, с голыми торсами, в армейских трусах по колено, кирзовых сапогах. Каждый – косая сажень в плечах, сильные, крепкие воины. Огольцов спрашивает у рыдающего мальчишки: «Ну, Карпека, доложи, что произошло?». Бедолага боится сказать: в армии не принято жаловаться. Тогда Воробей, просидевший на гауптвахте 108 суток в году, пригрозил: «Давай, выкладывай, а то я тебе тоже наваляю, будешь знать!».

Солдатик со слезами рассказывает, что он был в кухонном наряде, накрывал столы. На одном столе у стройбатовцев не оказалось куска масла. Подозрение пало на Карпеку, хотя украсть это масло он никак не мог. Ему эта крамольная мысль даже в голову не

28могла прийти, настолько он был запуган. А стройбатовцы взяли и избили парня, отыгрались на нем.

В армии не принято заступаться за молодых – сам выживай! Но в тот раз мы загорелись праведной местью и бросились бить обидчиков Карпеки. Представьте картину: три коротко постриженных амбала в одних трусах с устрашающими воплями несутся по плацу, клацая подкованными сапогами.

Врываемся в казарму и устраиваем побоище. Конечно, избиение Карпеки было только поводом выместить на ком-то нашу собственную злость и ненависть, выплеснуть на других все гадкое, что накопилось в нас за время службы. Драка была своеобразным лекарством от царящего вокруг кошмара.

Стройбатовцев было сотни две, а нас только трое. Но мы были здоровенные лбы, на голову выше большинства противников. На нашей стороне были внезапность и дерзость нападения, боевой азарт и ощущение правоты. Несчастных сковал ужас перед опытными, свирепыми бойцами, не знающими пощады.

Мы устроили форменное избиение младенцев: стройбатовцы начали в ужасе выпрыгивать из окон. Плохо пришлось тем, кто не успел. Наши пудовые кулаки крушили их, как отбойные молотки. Поле боя покрылось перевернутыми, искореженными кроватями. В воздухе мелькали тумбочки, табуретки. Жутко кричали и выли пострадавшие.

Кто дрался, знает жуткое упоение боя: адреналин перехлестывает через край, бушуют звериные инстинкты, глаза налиты кровью. Беда была рядом – увечье или труп.

Мы с Огольцовым одумались. Драться больше не хотелось. Можно было не сомневаться, что стройбатовцы больше не тронут ребят нашей батареи. Но Воробьев останавливаться не хотел и напал на паренька совершенно другой весовой категории, раза в три легче. Борьба была неравной: два-три мощных удара рукой и ногой – и несчастный рухнул на пол. Но Воробьеву все было мало, сила его ударов нарастала. Мы с Огольцовым, разгоряченные боем, поначалу смеялись над неуемным другом. Но после стало не до смеха, парень уже еле дышал. Я заглянул в лицо Воробьева: глаза бешеные, звериные, пена по краям рта.

Я понял, что с земляком не все ладно, нужно его оттаскивать. Мы схватили его за руки, но он вырвался и опять набросился на бездыханного парня. Тогда мы вдвоем прыгнули на взбесившегося штангиста и скрутили его. Я держал его за волосы и сжимал горло, но даже так Александр пытался напоследок хотя бы ногой достать свою жертву.

...Мы занимались единоборствами в укромных местах – на лесных полянах, в оврагах, подвалах до или после работы и, конечно, по выходным. Мы получали наслаждение и счастье, фантастический заряд энергии от занятий.

Тренеров и литературы по каратэ не было, мы собирали знания по крупицам. Каждый спортсмен старался внести свой вклад. Один пообщался с китайцем, другой выудил что-то у корейца, третий добыл переводную книгу, перепечатанную на машинке, четвертый усвоил какие-то приемы, коды, стойки, которые показал ему моряк дальнего плавания. Все это вносилось в общую копилку с воодушевлением и вдохновением. Наверное, мы вели себя как люди, изголодавшиеся по новой философии.

Тренировки мы всегда проводили в живописных местах. Однажды занимались на дне огромного оврага. Размытые водой откосы вздымались на высоту пятиэтажного дома. Овраг заканчивался обрывом, далеко внизу – Волга. На краю обрыва мы отрабатывали статические позиции: поднимали ногу и максимально долго держали ее на весу. Несколько человек стоят одной ногой на этой высоте, на самой кромке, а другая парит над бездной. Только трепещут на теплом летнем ветру наши черные кимоно и штаны-бананы. Острое, волнующее чувство высоты, полета, опасности! Фантастическая красота! Глянешь вниз – катится великая река, повернешь голову вверх – несутся облака.

На любом занятии была точка счастья, эйфории. После тренировок мы еще долго ощущали подъем: каждый преодолел страх, боролся, стал сильнее! Вот идет толпа заряженных, подтянутых парней со спортивными сумками, все чувствуют себя воинами, бойцами, и все поют! Это состояние не купишь за деньги, его надо пережить, поэтому прохожие глядели на нас, как на ненормальных, качали головами. А мы были как бы и не на улице родного Тольятти, а где-то далеко, высоко!

Главной частью тренировок была работа в парах. Несмотря на подпольный характер этого вида спорта, мы часто устраивали со­ревнования. Навсегда запомнил тревожное ощущение перед боем: а вдруг тебя покалечат, а если будет очень больно? Этот трепет, вибрация перед боем ни с чем не может сравниться. Как только наносится первый удар, это чувство исчезает.