Чтение онлайн

— При чем тут Маврик?

— Потому что он черный.

Витора зачерпнула совком уголь и бросила его на пламя, оно начало бледнеть и оседать, а угли краснели и распалялись. Интерес детей иссякал. Витора кончила загружать топку и закрыла дверцы. Кико спросил у Хуана:

— А у черта есть крылья, Хуан?

— А как же.

— И он летит быстро-быстро?

— Ага.

— И если я буду плохо себя вести, черт прилетит за мной и унесет в ад?

— Конечно.

— А у черта есть рога?

— Есть.

— А дудушка?

Хуан удивленно пожал плечами.

— Понятия не имею, — признался он.

Витора орудовала у плиты; на одной конфорке стояла алюминиевая кастрюля, из нее шел пар; Витора поставила на большую конфорку другую кастрюлю, и тут постучали в дверь. Вито слегка повернула голову.

— Открой, Кико, — сказала она. — Это Доми.

Хуан бросился к двери. Кико завопил:

— Мне сказали открыть!

Витора добавила:

— И скажи «добрый день, Доми».

Оба мальчика, отталкивая друг друга, возились у дверей, и, когда Доми, в пальто с поднятым воротником, наконец переступила порог, Кико поздоровался:

— Добрый день, Доми.

Старуха проворчала:

— А Севе еще нет?

— Ни слуху, ни духу, — откликнулась Витора.

— Устроила себе каникулы, — сердито пробормотала старуха и добавила: — Вот собачья погодка, чтоб ее…

Нос и скулы у нее покраснели. Она стянула с себя пальто. Кико дергал ее за платье и повторял:

— Собачья? Почему собачья? Где собака, Доми?

— Отстань ты от меня, — раздраженно сказала Доми. — Что за мальчишка! Слова при нем нельзя сказать.

Она прошла в гладильную, повесила пальто в один из красных шкафов и вернулась на кухню. Показав большим пальцем через плечо на дверь, ведущую в комнаты, она спросила у Виторы:

— Наша-то оса здесь?

— Спрашиваете.

Задрав белокурую головку к потолку и крутя ею по сторонам, Кико тут же встрял в разговор:

— Где, где оса, Доми?

— Да замолчишь ли ты наконец!

На кухню ворвался халат в красных и зеленых цветах. Доми тут же приняла удрученный вид; она изо всех сил зажмурилась, и в уголке каждого глаза навернулось по слезинке. Мамино лицо смягчилось.

— Что-нибудь случилось, Доми?

Старуха вздохнула:

— Что может случиться, сеньора? Все как обычно.

— Его забрали?

— Хотели, да места не оказалось.

— Нет мест?

— Верно говорит мой Пепе: нынче даже в сумасшедший дом можно попасть только по знакомству.

Она тяжело вздохнула, и слезинка наконец скатилась по ее щеке, застряла в уголке губ, и Доми смахнула ее тыльной стороной руки. Кико, стоявший рядом, поднял к ней лицо и сказал:

— Доми, а я сегодня встал сухой.

Доми приласкала его белокурую головку.

— Подумайте только, какой молодец!

Витора подхватила:

— Так оно и есть, сеньора Доми, мы не шутим: Кико сегодня встал сухой и днем тоже не описался.

Крис тянула к Доми ручки, и старуха наклонилась, подхватила девочку и осыпала ее личико звонкими, исступленными поцелуями. Мама сказала:

— Я поговорю с сеньором; может, он сумеет что-нибудь сделать.

Доми проговорила тихо, словно бормоча молитву: «Господь да вознаградит вас за все», а потом, как только халат скрылся за дверью, сказала Виторе уже совсем другим тоном:

— Давай поставь-ка немного молока на огонь.

Вито вздохнула. Вдруг, вспомнив что-то, она повернулась к белому шкафчику, открыла одну из дверок, достала транзистор в потертом табачного цвета чехле и включила его. Голос проговорил чуточку строго, гнусаво, скучновато: «Для Хенуино Альвареса, которому выпало служить в Африке, по просьбе он сам знает кого, мы передаем песню «Когда я уехал из дому». Песня звучала тоже чуточку строго, глухо, горьковато, но Витора поднесла руки к груди и сказала:

— Ах, господи, прямо за сердце берет.

Кико подошел к ней.

— Это Фемио, Вито?

— Где, сынок?

— Ну этот, который поет.

— Нет, милый, но будто и вправду он.

Доми поднялась и взяла из вазы банан. Она была вся в черном — черное платье, черные чулки и башмаки — и дома подвязывалась белым передником. Снова усевшись, она посадила девочку на колени и проговорила с полным ртом:

— Ну, мне-то похуже, чем тебе. Мой уже не вернется.

Витора заволновалась:

— Ой, сеньора Доми, для этого вы уже старая.

— Я старая?

— А то нет?

Кико подошел поближе. Хуан снова уткнулся в «Зеленого Казака». Кико сказал:

— Доми, ты старая и скоро умрешь?

— Пошел отсюда! Господи, что за мерзкий ребенок! В уборную не хочешь?

— Нет, Доми.

— Запомни, сделаешь хоть каплю в штаны — тут же отрежу тебе дудушку, понятно?

— Да, Доми.

Внезапно глаза Кико прояснились.

— Доми, ты знаешь, Маврик умер, — сказал он.

— Маврик? Кот, что ли?

— Ага.

Доми повернулась к Виторе:

— Ну, старая ведьма, поди, на стенку лезет.

— Это уж точно.

— Какая ведьма, где ведьма, Вито? — затараторил Кико.

— Ох, да уберешься ты наконец? Дыхнуть человеку не дает, — и снова повернулась к Виторе: — Представляю, что там делается.

Крис захныкала, и Доми стала подбрасывать ее на коленях, напевая в такт: «Цок-цок-цок, мой ослик, в Вифлеем бегом…» Девочка прислонилась к старухе и прикрыла глазки. Доми сказала:

— Совсем засыпает.

Радио говорило: «Эсекиэлину Гутьерресу от его папочки и мамочки в день его двухлетия, с любовью. Послушайте песню «Продавщица фиалок».