Чтение онлайн

При виде ее у Саймона на лице появилась искренняя улыбка.

– Ты чертовски хороша, – сказал он.

Комплимент оказался настолько неожиданным, так не соответствовал ее недавним размышлениям, что Энди остановилась, открыв от изумления рот.

– Я… э-э… спасибо. Но… ты что, слепой?

– Вроде бы нет, – серьезно ответил Саймон, словно ее вопрос не был риторическим. Он протянул руку и дотронулся до ее волос: – Жаль немного, что нет кудряшек, но цвет мне нравится. Ты теперь не такая яркая, не такая хрупкая. И это хорошо. А твои губы по-прежнему… а впрочем, не важно.

– Что не важно?

Он играл с ней, как с рыбкой, попавшейся на крючок. Энди это сознавала, но какая разница? И все-таки что там с ее губами? Спрашивать ей об этом его не следовало, потому что ответ скорее всего ожидался с сексуальным подтекстом, а эту тему она затрагивать не хотела. И все же… что там с ее губами?

– Скажу за обедом, – ответил Саймон.

Когда они устроились за отдельным столиком в «Блинком доме» и перед ними возникли меню и дымящийся кофе, Энди поняла, что она права: готовность Саймона ответить на любой ее вопрос вовсе не означала откровенность с его стороны. Разозлившись на себя за то, что не подумала об этом раньше, Энди бросила меню на стол и с досадой воззрилась на Саймона.

– Однако насколько правдивы будут твои ответы?

– Абсолютно правдивы, – без заминки ответил Саймон.

Такая готовность с его стороны, конечно же, настораживала, и Энди поняла: она попалась.

– Врешь.

Саймон отложил меню.

– Сама подумай, что мне от тебя скрывать? Или тебе от меня?

– Откуда мне знать? Если бы я все про тебя знала, то и не интересовалась бы ничем.

– Верно.

Саймон улыбнулся. Уж хоть бы он не улыбался, подумала Энди. Его улыбки заставляли ее забыть, что он киллер, что по его жилам бежит ледяная водица и что, отвергнув ее, он заставил ее страдать гораздо сильнее, чем все остальные мужчины. Откуда все же у него татуировка на ягодице, подумала Энди. Как только она могла о ней забыть?

– Ну и что означает рисунок на твоей заднице?

– Не знаю. Это временная детская татуировка. Я ее только сегодня утром перевел.

Энди, которая в этот момент пила кофе поперхнулась, и теперь, зажав нос и рот ладонью, старалась проглотить кофе, чтобы не испачкать стол. Справившись наконец с неловкостью, она залилась смехом: ловко же он обвел ее вокруг пальца.

– Так нечестно! А я-то повелась. Я же знала, что никакой татуировки у тебя нет.

К столику с блокнотом и ручкой приблизилась официантка:

– Ну, что будем заказывать?

Энди взяла омлет, бекон и тост, Саймон все то же и плюс ко всему жареную картошку. Как только они снова остались одни, Энди поставила чашку на стол, чтобы не подавиться снова, если он в очередной раз преподнесет ей какой-нибудь сюрприз.

Ей о многом хотелось его расспросить, но некоторые вопросы она не решалась задать – не была уверена, что готова услышать ответы. Возможность задать Саймону любой вопрос ее сейчас обескураживала. Впрочем, как и любого, оказавшегося бы на ее месте. Она с этим мужчиной чувствовала себя так, будто дразнила тигра палкой, а занятие это, даже если тигр пока не имеет ничего против, в любой момент может стать крайне опасным.

И Энди ради собственной безопасности начала с простого:

– Сколько тебе лет?

Удивившись ее вопросу, Саймон приподнял брови.

– Тридцать пять.

– Твой день рождения?

– Первое ноября.

Энди умолкла. Ей хотелось знать его настоящую фамилию, но этот вопрос скорее всего лучше не трогать. Его тайны темнее ее секретов, их границы более четки и резче очерчены.

– Это все, что ты хотела знать? – поинтересовался он, когда ее расспросы прервались. – Ты хотела только знать, сколько мне лет и когда я родился?

– Нет. Не только, но оказалось, что задавать тебе вопросы гораздо сложнее, чем я думала.

– Хочешь знать, сколько мне было лет, когда я впервые убил человека?

– Нет. – Энди поспешно оглянулась по сторонам: не слышит ли их кто? Но голос у Саймона был довольно глухим, чтобы разноситься по всему залу. В их сторону никто не смотрел.

– Семнадцать, – безжалостно продолжил Саймон. – Я обнаружил в себе прирожденный талант к этой работе. В прошлом году я, однако, решил с ней распрощаться. Это случилось, когда я вышел из больничной часовни, где не мог справиться со слезами после того, как возле твоей палаты услышал ваш с медсестрой разговор. Тогда я понял, что ты не только жива, но и невредима. С тех пор я не брал ни одного задания.

Черт его побери!

Следующие два дня Энди проклинала Саймона – не только потому, что все это время он не показывался ей на глаза, хотя точно был где-то рядом, наблюдал за ней, но и потому, что, слушая его откровения за столиком в блинной, поняла: она влюбилась в него без памяти. Что может быть глупее? Если Энди и нужно было убедиться, что романтических отношений ей следует избегать – поскольку она всегда выбирала не тех мужчин, – то вот оно, безусловное тому доказательство.

Слушая его душераздирающую исповедь, Энди сдержала слезы: он рассказывал о своей жизни таким спокойным и будничным тоном, что ей хватило сил это сделать. Она хотела знать, откуда он родом и есть ли у него родные. Оказалось, он единственный ребенок, родился на военной базе в Германии, и его родители уже умерли. Впрочем, даже если бы он имел близких, подумала Энди, это ровным счетом ничего бы не изменило – он все равно остался бы одиночкой. Она и сама была такой, а потому знала, каково это, когда некому излить душу, некому довериться. По крайней мере до конца. Обосновавшись в Канзас-Сити, она не обзавелась друзьями, что печально, и в этом отношении Энди прекрасно понимала Саймона.

Саймон во многом отличался от других. Его, например, не интересовал профессиональный спорт. Это понятно: коллективные игры одиночек не привлекают. У него не было предпочтительного цвета, он не любил пироги. Возможно, пристрастия и склонности, как и неприятие чего-то, что люди используют для самоиндентификации, представлялись ему человеческими слабостями, которые при случае могли быть использованы против него, а потому он намеренно избегал их. Хотя, возможно, он таким и родился.

Однако он потянулся к Энди, и это приобрело уже хроническую форму. Все началось в тот достопамятный день, в пентхаусе, когда он, увидев, как она напугана, покорил ее своей нежностью и вниманием. Он занимался с ней любовью, хотя в то время ни он, ни она не думали, что это любовь. Он оставался с умирающей Дреа до конца, вплоть до приезда спасателей.