Чтение онлайн

В эту минуту к столику и подошла молодая женщина, которую Воздвиженский знал как сестру милосердия.

Барановский встал.

— Добрый вечер, Сонечка. Вы уже освободились?

— На сегодня да.

— Как ваши страждущие?

— Они страждут.

— А вы по мере возможности стремитесь облегчить их участь?

— Мои возможности невелики.

— Я слышал о вас много хорошего, — сказал Воздвиженский, тоже поднимаясь.

— Вы знакомы? — спросил Барановский.

— Соня, — просто протянула руку сестра.

— Я рад. Я часто вижу вас…

— Спасибо.

— Вы с нами, Роман Константинович?

— Был бы счастлив проводить. Но, пожалуй, займусь еще немного в лаборатории. Деликатные обстоятельства. К моей хозяйке вернулся сын, которого считали погибшим. У него здесь невеста, и я не хотел бы сегодня быть лишним среди близких людей.

— Считали погибшим? — переспросил Барановский.

— Да. Редчайшая и счастливейшая неожиданность.

— Мне помнится, вашу хозяйку зовут госпожа Муравьева?

— Да, именно так.

— Помнится, она заходила к вам сюда?

— Однажды.

— Я очень рад за нее. В наше время счастливые случайности так редки.

— Я тоже очень рад. Юрий очень приятный юноша.

— Это ее сын?

— Да.

— Прошу вас, Роман Константинович, передайте им мою радость. Когда-то на фронте я знавал офицера с такой фамилией. Хотелось бы надеяться, что это он.

— Вы хотите передать…

— Только то, что я вам сказал, Кланяйтесь матушке.

— Спасибо, обязательно.

И они разошлись.

Воздвиженский вернулся в клинику, а Софи и подполковник вышли на жаркую улицу.

— Вы взволнованны, Алексей Александрович.

— Не скрою, да.

— Это опасно?

— Напротив. Может быть, удача.

— Вы действительно знали этого офицера? Или его однофамильца?

— Я знал его.

— И это наш человек?

— Вот этого утверждать не могу. Когда мы расстались, если можно так сказать в данном случае, он стоял под дулами красноармейских винтовок. Я не знаю, почему он жив. Но я надеюсь… Но пока оставим это. Здесь требуется серьезная проверка. Что у вас? Это сейчас главное.

— Он согласен.

— Его условия?

— Пришлось поторговаться.

— И вы уступили?

— Еще бы! Он обещал мне жизнь.

— Впрямую?

— Абсолютно.

— Итак?

— Мы делим семь долей из десяти, но я думаю, что больше.

— Он убьет их?

— Я уверена.

Барановский посмотрел на Софи.

— Я понимаю вас, Алексей Александрович. Он убьет и меня.

— Нет.

— Я убью его?

— От этой грязной работы вы будете избавлены. Но риск остается. Не будем лицемерить. Я восхищен вашим мужеством.

— Спасибо.

— Верьте мне.

— Всякое может быть. Но я готова ко всякому. Я даже рада его намерению.

— Рады?

— Да. Тогда наша совесть будет чиста, — сказала она жестко.

Таня вошла в полутемную комнату.

От яркого солнца ее защищали ставни-жалюзи, от них по полу тянулись две полосатые дорожки. Юрий стоял посреди комнаты, но оба боялись сделать решающий шаг. Нет, совсем не так представляли оба эту минуту, когда прощались в слезах — он, выступая в победоносный поход на Москву, она, храня под сердцем его ребенка.

Два года прошло с того дня.

А кажется, что сто лет. И встреча — не конец разлуки, а начало нового, неизвестного, после разлома в жизни. Не состоялся поход, обрушилось все, не было больше счастливых упований, он пережил смерть, она — рождение новой жизни. Вот что осталось позади. Но сблизило или разделило, отторгло навсегда?..

И теперь оба, шагнув друг к другу, не знали, сделать ли еще один, последний шаг…

Но наконец решились и протянули друг другу руки.

Он положил свою ей на плечо и не узнал его. Два года назад оно было крепким, теперь Юрий ощутил вздрагивающую от волнения косточку.

— Таня! Я не вижу тебя.

И он повернулся к окну, чтобы распахнуть через форточку ставни.

— Нет, Юра! Нет!

— Почему?

— Я подурнела.

— Что ты!..

— Это правда.

Ей было стыдно своей поблекшей в муках внешности, и она совсем не ощущала его отцом своего ребенка.

— Таня!

— Да, Юра. Это я.

— Неужели мы вместе?

Он сказал фразу, которая может звучать восхищением перед чудом, а может быть и обычной банальностью. Сейчас она не была ни, тем, ни другим, в ней отразилось лишь тревожное недоумение. Он смотрел и не узнавал. Конечно, она изменилась и в самом деле подурнела. Но было и что-то еще, более важное. Изменилась не только внешность. Перед ним стоял уже не тот человек. А к этому он не был готов. И он растерялся.

Порыва не получилось.

— И все-таки мы вместе, — сказал он еще раз, настаивая на очевидном, может быть, потому, что не только ее, но и своих чувств не узнавал.

Он растерялся, в сознании как-то не укладывалось, что эта повзрослевшая, похудевшая женщина должна была стать матерью его сына или дочери, и, вместо того чтобы сразу спросить о ребенке, он сказал:

— Почему ты не пришла сразу?

— Я испугалась.

— Чего?

— Ведь я почти два года считала, что тебя нет. За это время так много произошло…