Чтение онлайн

Вам оставалось только бродить по деревне и в поле, дожидаясь удобного случая. Приходилось хитрить, ведь все были предупреждены. Конечно, никто не имел права вам мешать, поскольку вы уже заплатили, но каждый мог увернуться или спрятаться. Однако самые терпеливые злоумышленники в конце концов добивались успеха, хотя их незаметно подталкивали к полезному преступлению: обокрасть богача, высечь скупца, ограбить несносного человека, вывести на чистую воду шарлатана, утопить мать, перерезать глотку моралисту.

Некоторые кандидаты в преступники были глупцами, но судья смотрел на это сквозь пальцы. Так, например, один из нас мечтал ограбить банк. Чтобы получить такую возможность, он отсидел три года в тюрьме и сосчитал несколько миллионов яиц. После чего судья предложил ему совершить налет, и глупец ушел, сияя от счастья. Вот только банков у нас отродясь не бывало. Наш простачок ограничился тем, что украл в одном месте репу, а в другом свеклу, изнасиловал пару старух, которым он приглянулся, да попробовал напугать пару младенцев, но те блаженно заулыбались. До самой смерти он так и не успел израсходовать свой тюремный срок. Коли не блещешь умом, лучше уж оставаться добропорядочным человеком.

В деревне жили не только неграмотные селяне: каждый базарный день между загоном для гусей и ларьком со спиртными напитками, вокруг которого были расставлены лавки для пьянчуг и торговок, ставил свою ослиную повозку цензор. Ударив пару раз дубиной, он заставлял бедное животное кричать, и тогда мы понимали, что цензор готов приступить к работе. По совместительству он также был книготорговцем, но основное его ремесло заключалось в том, чтобы осторожно делать купюры в книгах при помощи длинной бритвы - еще более чистой и блестящей, чем у цирюльника. Как многие люди, ловко орудующие пальцами, он не умел читать, но это пустяки, ведь никто и не просил его оценить то, что он цензурировал. Ему просто приказывали, протягивая книгу, вызвавшую недовольство:

– Вот, вырежи мне это и это, и еще эту страницу, и эти две строчки, и еще вон те две.

Так мы избавлялись от непонравившихся отрывков. Но цензор был единственным человеком, который покупал и перепродавал книги - мы брали их только у него и ему же возвращали. Поэтому от изданий, слишком часто переходивших из рук в руки и сокращаемых в зависимости от вкусов читателей, вскоре оставался лишь пустой картонный переплет, с которого порой исчезали название (бывают плохие названия) и даже фамилия автора (встречаются неприемлемые фамилии).

Зато цензор заботливо сохранял страницы, которые мы заставляли его вырезать, складывал их в ящик и затем перепродавал: три гроша за пригоршню, если вытаскивать наобум, и пять, если тщательно выбирать.

Одним словом, чтива нам хватало.

Когда в пору моей юности мы отказались отмечать рождение тринадцатого ребенка, сдирая кожу с одного из других, ребятишки тотчас решили, что им все позволено. Они не хотели больше терпеть порку бичом со свинцовыми шариками и предложили завести столь замечательный обычай, что деревенский совет мгновенно согласился.

Бедные родители! Ведь советы состоят из стариков, которых интересует лишь свеженький эпидермис. Как будто рубцы от бича на детских ягодицах не были столь же прекрасны, как морщины на лицах стариков, и не символизировали, подобно этим лицам, обретение мудрости!

В общем, у нас запретили бить мальчиков (но не девочек, и это справедливо). Точнее, родители больше не имели права наказывать своих собственных парнишек и вынуждены были обходиться дежурными детьми, что ожидали на видном месте в аллее.

Мальчики для битья установили между собой очередность и каждую неделю парами сменяли друг друга. Они возвели навес, под которым расставили табуреты, а затем надели атрибуты: папенькин сынок прицепил на шею дряблый, капающий член хряка, а маменькин повесил на себя старое говяжье сердце, отваренное и мумифицированное.

Они-то и становились теперь жертвами семейных драм, спровоцированных другими детьми.

Например, где-нибудь в деревне паренек порвал свою новую одежду, но его мать сдерживала острое желание отвесить оплеуху и просто кричала мужу:

– Эй, посмотри-ка на своего сыночка! Пошли! Идем со мной! Я должна дать кому-то оплеуху! Пошли к папенькину сынку!

Подмастерье или школьник весь день гулял то ли в поле, то ли в лесу, и тогда его отец, сжимая кулаки, орал матери:

– Эй, посмотри-ка на своего сыночка! Пошли! Идем со мной! Я должен кого-то отлупить! Пошли к маменькину сынку!

И, даже пальцем не тронув своего провинившегося сына, они отправлялись к небольшому навесу, где терпеливо ждали единственные дети, которых можно было бить: те играли в карты, в шарики, в курносый-нос, в ущипни-за-брюхо или в проснувшуюся свинку. Родители приносили с собой кувшин вина.

Они ставили его перед ребенком, которого собирались избить. Паренек пил, хохотал, смеялся над физиономиями, и это притягивало народ. Потом мать, к примеру, восклицала:

– Ах, папенькин сынок! Ты сделал то-то и то-то! Каково!

Папенькин сынок быстренько проглатывал вино, а мать била его:

– Вот, папенькин сынок! Вот тебе! Получай! Получай! Получай! Каково!

Но затем свидетели прерывали наказание, вразумляли взрослого и успокаивали ребенка.

Так было в самом начале. Позднее сценарий изменился. Мы стали слишком чувствительными. Теперь тому из родителей, кто хотел избить дежурного ребенка, мешали супруг или супруга, которых возмущала подобная несправедливость:

– Старый пидорас! Старая прошмандовка! За что ты бьешь его? Оставь его в покое! Это же твой мерзкий сынок сделал то-то, и то-то, и то-то! Каково!

И, забыв о дежурном мальчике, они свирепо дрались, точно два кобеля, позарившихся на одно подхвостье. Тогда маленький мальчик, полностью успокоившись, неспешно смаковал свежее вкусное вино из кувшина и начинал с рискованной грацией покачиваться на заду, пока в его мутных, сонных и слегка насмешливых глазах кружились в танце мужчина и женщина, тузившие друг друга.