Огонек
Шрифт:
— Себя он винил, — продолжает Буянов. — Командир не раз говорил ему: изучай оружие, из пулемета тоже надо уметь стрелять. Батька мой не слушал, думал, хорошо винтовкой владеет — и ладно. А с войной шутить нельзя. Понял, Грач?
— Если бы ты знал, какая она красивая, — тихо говорю я, не глядя на Буянова.
— Красивая! А служба, дисциплина? Разве о таких вещах можно забывать?
Начальник гауптвахты велит снять с меня ремень, осмотреть, нет ли с собой неположенных вещей.
В помещении тишина невероятная. Где-то в углу надрывается сверчок. До чего же противно свистит, подлец! Я только что возвратился с работы. Дивизия готовится к своей годовщине, и все приводится в образцовый порядок, даже гауптвахта. Вот я и мыл полы в караульном помещении.
Через решетку окошка виден почти весь городок. Вот в сопровождении дежурного идет генерал. Обходит гарнизон. Неужели и сюда зайдет?
По-прежнему сверлит тишину сверчок. Потом слышу движение за стенкой. Так и есть — генерал все-таки зашел на гауптвахту. Вот он уже в дверях. Я вытягиваюсь. Генерал осматривает помещение, останавливает взгляд на мне. Кажется, узнал. Нахмурился, спрашивает:
— А как вы сюда попали?
Молчу.
Генерал кивает сопровождающему его дежурному:
— Можете быть свободны.
Дежурный уходит. Мы стоим друг против друга.
— Ну-с, рассказывайте…
Я рассказываю. Ничего не скрываю. Генерал слушает внимательно. Когда я умолкаю, спрашивает:
— А вы сами-то, как оцениваете свой проступок?
Честно признаюсь:
— Не знаю, товарищ генерал!
Он молча вышагивает от стены к стене. Я недоумеваю: как может генерал интересоваться делами рядового солдата, вникать во все мелочи?
— Командир роты майор Копытов докладывал мне, что вы, будто, обижены, ожесточены. Скажите откровенно, почему?
Сквозь решетку пробивается луч заходящего солнца. Он падает прямо на стол. В камере светлеет. Генерал ждет. Не хочу скрывать от него ничего.
— Воспитывался в детском доме. Потом начал работать. Почему-то получалось так, что люди большей частью смотрели на меня, как на неисправимого. Стоило ошибиться, они говорили: «Что с него спрашивать, безотцовщина». Я привык к этому, хотя порой бывает не по себе, очень уж одиноко. Мать у меня погибла под бомбежкой, отца не помню, знаю, что был военным.
Генерал опять ходит от стены к стене.
— Грач, — в задумчивости произносит он. — Это ваша фамилия, или, может быть, дали в детдоме?
— По паспорту Грач.
Когда генерал уходит, я снова смотрю в окно. Но больше не вижу командира дивизии, он, наверное, прошел дальше по гарнизону.
Через полчаса меня вызвал начальник гауптвахты.
— Повезло вам. В честь праздника амнистия. Идите и больше не появляйтесь здесь. Место это позорное.
Сегодня воскресенье, многие получили увольнение, ушли в город. До меня теперь очередь дойдет не скоро. Когда-то я опять встречусь с Аллой?
В Ленинскую комнату входит командир роты.
— Скучаете? Пойдемте, погуляем, — предлагает майор.
Только что прошел небольшой дождь, воздух свежий, дышать легко. Копытов идет, заложив руки за спину. Он молчит. А мне интересно, о чем он думает. Наверное, сейчас опять начнет о поведении. Уже целую неделю говорят об этом. Грач такой, Грач сякой. Да и как не говорить? Проступок-то действительно тяжелый.
— Вы в шахматы играете? — вдруг спрашивает Копытов.
— Немного.
— Может, зайдем ко мне?
Недоуменно смотрю на него, но Копытов уже берет меня под руку и говорит решительно:
— Пойдемте.
Входим в дом. Майор заглядывает на кухню:
— Марина, гостя принимай!
— Это кто же? — спрашивает жена Копытова, бросив на меня любопытный взгляд.
— Гроссмейстер, — отвечает майор. — Знакомься: Сергей Грач.
И распоряжается:
— Ты нам чаю приготовь, пожалуйста.
Потом поворачивается ко мне:
— Садитесь, вот пока альбом что ли полистайте, а я за шахматами схожу.
Я листаю альбом. Майор возвращается с шахматами. Заглядывает через плечо:
— Память о фронте. 44 год. Я тогда ординарцем был.
На снимке — полковник, рядом с ним солдат. С мальчишеской напускной серьезностью смотрит он в объектив, положив руку на огромную кобуру.
— Знай наших! — улыбается майор, показывая на солдата. — Это я. Вояка, что надо! Полковник Огнев так меня и называл. Разве не узнаете? Это же наш командир дивизии, генерал Огнев. Ну, давайте расставлять фигуры.
Мы начинаем партию. Игрок я неважный, но майор, по-моему, играет еще слабее. Беру слона, затем ладью. Однако кончить партию нам не удается. В городке объявляют тревогу.
Строй ритмично колышется: влево — вправо, влево — вправо. Иду замыкающим. В первом ряду, на правом фланге Игорь Ратников. Над его плечом черным пенечком торчит ствол автомата. Где-то там и Буянов. Я успел рассказать ему, что был на квартире у командира роты. Буянов не преминул заметить: «Ты должен стараться. Понял? Старательным всегда легче».
Да, надо стараться, я ведь дал слово генералу. Значит, на фронте он был полковником. Генерал Огнев! Знакомая фамилия. Где-то я ее слышал. И вдруг невольная ассоциация: «Огонек». По телу пробегает дрожь, чувствую, как загорелось лицо, застучало в висках.
Вот мы останавливаемся. Копытов вызывает к себе командиров взводов. Пока он ставит им задачи, мы как-то незаметно для себя разбиваемся на группы и, кто сидя, кто стоя, перебрасываемся словами. Ратников вынул из кармана потертую книжку «Действия одиночного солдата», перелистывает ее, видимо, отыскивая место, где остановился раньше. Буянов тоже не теряет времени. Собрав около себя солдат, рассказывает: