Огонь сердца

Крепость кетменя проверяется в поле.

Доблесть человека проверяется в делах. И если дела — россыпи щедрот горячего сердца, они оставляют след в жизни и памяти народа.

1 мая этого года я был в Ургенче. По главной площади мимо трибун катился поток праздничной демонстрации. В колоннах несли большой портрет незнакомого мне человека. Кто это?

Стоящий рядом мужчина поднял удивленно-укоризненные глаза и строго ответил:

— Николай Алексеевич Шайдаков!

Я сказал, что впервые приехал в Хорезм. Собеседник смягчился и рассказал: Шайдаков, чарджуйский рабочий, коммунист, в 1920 году пришел во главе красноармейских отрядов на помощь труженикам Хорезмского оазиса, восставшим против гнета ханов, хакимов, мухурдаров [1] .

С тех пор минуло много времени.

Несколько лет назад Шайдаков умер.

Но память о нем живет в народе.

Биографии слагаются из действий и помыслов людей.

Бывает: прожитые годы — словно недолетевшие до цели стрелы.

Но есть другая жизнь — вся на переднем крае, где подвиг обычен, где сильнее оружия разит огонь сердца.

О таком нашем современнике и будет рассказ.

Мы говорим: тяжесть старой, дореволюционной жизни. Но всегда ли представляем себе эту тяжесть?..

Рахим Атаджанов познал ее очень рано.

Умер отец. Он еще не похоронен, гроб вынесен к арыку, на середину улицы. А через дощатую калитку дувала во двор уже вошел аксакал [2] и предъявил расписку: за чайрикером [3] Атаджаном остался долг. У семьи умершего нечего было взять. Тогда аксакал выгнал ее из дома.

В безутешном горе стояла мать с ним, трехлетним Рахимом, и его старшей сестрой у гроба отца.

…Шел 1913 год.

В году том с шумом и блеском отметил официальный Санкт-Петербург трехсотлетие империи «белых царей» Романовых. А здесь, в царской полуколонии, упивался властью хивинский хан — жестокий Исфендиар. Население на этой полосе земли, зажатой двумя среднеазиатскими пустынями — Черными и Красными песками, испытывало невиданный голод. Страшная засуха обрушилась на оазис: помертвели каналы, запустели поля.

Несчастье — удел бедняков. Нужда что песок на ветру, она иссушала людей, бороздила морщинами лица.

Маялась мать, за самую черную работу бралась. Но заработанных денег не хватало, чтобы прокормиться с детьми.

Сестра тринадцати лет пошла замуж.

Рахим сызмальства стал пасти байский скот.

Шло время…

Как набат, ворвались в эту, казалось бы, беспросветную жизнь вести о революции в России. Донеслось неслыханное: «Кто был ничем, тот станет всем!» Мир насилия рушился.

Ураган народного гнева достиг и далекой Хивы. Ханская власть была сметена.

До этих дней не дожила мать Рахима.

В Хорезмской Народной Советской Республике мальчик-сирота был взят на воспитание в детский дом.

Узнавшего солнечный свет не прельстит змеиная нора.

Когда в 1924 году Джунаид-хан, главарь басмаческих банд, осадил Советскую Хиву, среди защитников города был четырнадцатилетний Рахим Атаджанов. Вместе с другими детдомовцами он рыл окопы перед крепостными стенами, подносил артиллеристам снаряды.

Сын бедняка, он не желал, чтоб вернулась старая жизнь.

Части Красной Армии пришли на выручку осажденным. Разбитые басмачи бежали в пустыню. Разгром их довершил знаменитый рейд красных конников по пескам Каракума.

Рос, мужал Рахим. Не раз еще пришлось ему защищать родную народную власть. За афганской границей скрылся след самого Джунаид-хана, однако разрозненные шайки басмачей оставались.

Тропой наставника молодежи пошел сын чайрикера Атаджана. Но и тогда, когда учился в педагогическом техникуме, и после, работая учителем, а потом директором школы, состоял он бойцом ЧОН — части особого назначения. Нередко случалось откладывать учебник и брать винтовку, глухой ночью мчаться по пустынной дороге к зареву пожарищ…

Книга лежала рядом с оружием. И ничего необычного не было в том, что молодой коммунист Рахим Атаджанов стал служить в милиции. Большие, сложные цели этой службы требовали людей преданных, храбрых и — культурных, образованных.

Атаджанова назначили заместителем начальника Хивинского городского отдела милиции.

…Отдел милиции размещался на окраине Хивы. Из окна Атаджанова видна стена Дишан-калы — внешнего города. За нее, в степь, часто приходилось выезжать отрядам милиции.

В ярой ненависти враги народной власти — бывшая родовая знать, крупные скотовладельцы, муллы, потомственные разбойники, — собираясь в шайки, грабили кишлаки, убивали сельских активистов, терроризировали дехкан, вступающих в колхозы. Враг уже не мог действовать открыто; бандиты нападали внезапно и после совершения злодеяний исчезали: скрывались у баев, прятались в мечетях.

Трудно было выкуривать из нор отсиживавшихся там убийц, насильников, грабителей. Милиции помогал народ.

…Курбаши Уста Вафо со своими нукерами [4] был окружен в курганче [5] на краю кишлака Саят.

Нукеры открыли стрельбу.

Операцией по ликвидации банды руководил начальник Хорезмского областного управления милиции Джурабек Астанов. Отделение хивинских милиционеров во главе с Атаджановым он расположил напротив ворот.

Рахим вызвался приблизиться к дому, где засели бандиты, и предложить им сложить оружие. Но Астанов поручил это другому добровольцу — милиционеру Курбандурды Машарыпову. Тот ползком подобрался к глинобитной стене и несколько раз прокричал, чтобы услышали в доме:

— Сдавайтесь! Это смягчит приговор советского суда.

Ответа не было.

Прошло больше часа. Вдруг ворота распахнулись, и из них с воем ринулись басмачи. Перед собой они гнали женщин, детей.

— Не стрелять! — Голос Астанова перекрыл треск выстрелов. — Вперед!