Один
Шрифт:
Я ударил Степана прикладом. Его голова оторвалась и покатилась, как шар для боулинга. Кто-то схватил меня за щиколотку. Я посмотрел вниз, увидел Васю, ворочающегося у меня под ногами, отпрыгнул, забился в угол и заорал:
– Оставьте ее, уроды! Что вы с ней делаете?! Кто вы такие?!
Голая Катя едва заметно дрожала – она была жива. Но я видел кровь на ее коже. И не видел ран.
Обезглавленный Степан наконец-то упал. Его агония не прекращалась, он дергал конечностями, как раздавленный паук-сенокосец, а укатившаяся под кровать голова продолжала визжать. Вася пытался встать на четвереньки. Его лицо разваливалось – это выглядело ужасно.
Внезапно я осознал, что опять могу стрелять – руки сами перезарядили ружье. Я направил ствол на Нину, заорал:
– Отойди от нее!
Она словно не слышала.
И я выстрелил – дуплетом…
В кармане у меня оставалось шесть патронов.
За минуту я расстрелял их все.
Кем же они были?
У меня нет ответа на этот вопрос.
Они могли быть обращенными – я видел, как эти твари меняются, эволюционируют. Можно предположить, что в итоге появились такие существа, как мои гости.
Однако эта теория кажется мне сомнительной.
Скорее уж меня навестили «хозяева» обращенных – те, кто уничтожил человечество, превратив большую часть людей в чудовищ. Добившись своей цели, они посетили тех, кому удалось выжить. Сколько нас таких по всему миру? Сотня? Тысяча? Или только я и Катя? Агрессоры, уничтожившие человечество, могли прикончить тех людей, кто еще представлял какую-то угрозу. А нас оставили жить. Почему? Для чего? Ну допустим, чтобы изучать нас, наблюдать за нами. Мы – живые экспонаты. Мы – свидетельство их успеха на этой планете.
Конечно, это все мои домыслы. Я не знаю, что стало причиной метаморфоза людей. Может, мы сами во всем виноваты? Вывели какую-нибудь трансгенную сою и сами не заметили, как сделались химерами.
Гадать можно бесконечно.
У меня был шанс прояснить кое-что, но я его упустил. Мне следовало сразу вскрыть тела Нины, Степана и Васи, подобно тому, как я вскрывал некоторые виды обращенных. Но я бросил трупы внизу, вытащил Катю из подполья, уложил на своей кровати и не отходил несколько часов, пока не убедился, что умирать она не собирается. Катя оставалась без сознания, но пульс ее был сильный, а дыхание ровное.
Я спустился в подвал утром. Тел там уже не было. Они исчезли, словно испарились. На грязном и мокром полу валялись только пахнущие ацетоном груды одежды. Под ними я нашел несколько непонятных предметов, в том числе оплавившийся «штангенциркуль», из которого сыпалась какая-то легкая хрустящая пыль…
Так кто же они – Нина, Вася и Степан? Космические пришельцы? Гости из параллельной вселенной? Киборги из будущего?
А может быть, демоны ада, в существование которого я не верю? Или ангелы рая?
Не знаю…
Расстреливая их, я полагал, что защищаю себя и Катю. Да, я был несколько не в себе, однако же знал, что эта троица творит нечто зловещее и недоброе.
Сегодня я думаю иначе. Похоже, они действительно хотели мне помочь.
Я начал понимать это через двое суток – когда спящая у печи Катя наконец-то открыла глаза. Она не закричала, не завизжала, не попыталась убежать и не напала на меня. Она посмотрела мне в глаза и неуверенно улыбнулась.
– Привет, – сказал я ей, совсем не ожидая ответа, как не ожидал его от своих котов и собак, с которыми разговаривал по нескольку раз на дню.
– Привет, Брюс, – отозвалась Катя, и я едва не сошел с ума.
Они ее вылечили. Я не сомневаюсь в этом.
Сейчас я пишу эти строки и посматриваю на Катю. Она сидит у окна перед экраном старого ноутбука, смеется над ужимками Роуэна Аткинсона и штопает мои брюки.
Уже почти две недели прошли с момента ее пробуждения, а она так ничего и не вспомнила. Ей кажется, что мы только поселились здесь, хотя я давно рассказал ей всю правду. Иногда, забывшись, она вновь спрашивает меня, где Минтай, Димка, Оля и Таня. И тут же мрачнеет.
С ней еще не все в порядке. Порой она становится очень тихой, сидит подолгу на одном месте, не шевелится, и я стараюсь ее не беспокоить – просто боюсь. Бывает, что она начинает паниковать – мечется по углам, прячется, не узнает ничего; а когда приступ проходит – ничего не помнит.
Да, она немного странная. Наверное, это моя вина – если бы я не расстрелял Нину, если бы позволил таинственным гостям закончить работу, то, возможно, сейчас Катя была бы совершенно нормальным человеком.
Впрочем, мне кажется, что со временем ее странности исчезнут. Приступы страха и апатии случаются все реже, она уже не задает чудных вопросов и не шарахается от своего отражения в зеркале.
Но вчера ночью она меня напугала. Я проснулся от плача – Катя рыдала, стонала, тряслась и жалась ко мне. Я растолкал ее:
– Что случилось?
Она долго не могла ответить, смотрела на меня жуткими глазами, всхлипывала, как будто задыхалась. Я сделал ей травяной чай с малиной и диким медом, везде зажег свет – и электрический, и лучину, и масляные лампадки.
– Что тебе приснилось? Ты понимаешь, что это был просто сон?
Наконец она кивнула.
– Да. Мне показалось, что я…
Она опять разрыдалась, и я обнял ее, заставил сделать еще глоток чая:
– Что тебе показалось?
– Что я была беременна… И пряталась… И пришли обращенные… А потом… Потом…
Она так и не рассказала, что было потом. Но я-то знал.
А утром, кажется, она уже ничего не помнила.
Уточнять я побоялся.
Год пятнадцатый. Сентябрь
Вместо заключения
Я собирался закончить свой рассказ августом. Думал, что напишу заключительный абзац о нашей с Катей жизни, в последней строке выведу какую-нибудь проникновенную мораль, наконец-то поставлю жирную точку, да и уберу стопку исписанной бумаги на дно сундука – до той поры, пока не появится кто-то, кому моя писанина окажется нужна и интересна.